Кумыкский мир

Культура, история, современность

Похоронный обряд и причитания кумыков

(В данной статье использован материал, в основном собранный авторами)

 

Плачи и причитания являются одним из наиболее древних и устойчивых жанров устно-поэтического творчества народа. Они занимают значительное место среди других жанров обрядовой поэзии и представляют собой неотъемлемую часть всей похоронной обрядности.

Обряд оплакивания покойника у кумыков называется «яс» (слово это по происхождению арабское и означает «печаль»). Плачи носят название «яс» или «ваях» (ваягь). Ваях, очевидно, исконно кумыкское домусульманское название похоронного обряда и сопровождающих его причитаний (см. ниже). Термин «яс» ныне употребляется чаще «ваяха», что, по-видимому, связано с утверждением среди кумыков ислама.

Однако в причитаниях и в ряде моментов похоронного обряда, особенно в части, отправляющейся женской половиной, сохранилось много черт, уводящих нас в домусульманский период.

Отсутствие многих компонентов, аналогичных компонентам кумыкского домусульманского похоронно-обрядового ритуала у соседей – горцев Дагестана и, наоборот, довольно богатые аналогии с обрядностью некоторых тюркских народов позволяют в целом говорить о его древнетюркских основах у кумыков. Причем, данные основы в разных кумыкских районах представлены не одинаково. Это обусловлено как неравномерностью процессов поздней трансформации обрядности, связанной с особенностями социально-экономического и культурного развития районов, так, видимо, и степенью влияния тех или иных древних тюрков на эти регионы. Нам представляется, что, северные кумыки больше испытали влияние сравнительно поздних тюрков-кыпчаков и отчасти ногайцев, в то время как в Южной Кумыкии сравнительно больше ощутимы элементы огузских, а возможно и доогузских (гунны, булгары, хазары и др.) тюрков [1]. Не исключено, что эти влияния «поддерживались» и географическим расположением отмеченных регионов (Северная Кумыкия вплотную примыкает к кыпчакскому миру – ногайцы, карачаевцы, балкарцы, татары и др., южная – к огузскому – азербайджанцы). Однако наличие у южных кумыков ряда фольклорно-этнографических данных, отсутствующих у соседей, потомков огузов – азербайджанцев, терекеменцев, – говорит о том, что дело не только в соседстве, но и в сохранении, «консервации» в южнокумыкских районах именно древнетюркских традиций.

Исходя из степени представленности, сохраненности древнего похоронного обряда и поэзии, мы делим Кумыкию на три условных региона: южный (Каякентский, отчасти Кайтагский р-ны); центральный (Ленинский, Буйнакский, отчасти Кизилюртовский р-ны), и северный (Хасавюртовский, Бабаюртовский, отчасти Кизилюртовский и Кизлярский р-ны, а также брагунские (Чечня) и моздокские (Северная Осетия) кумыки). Хотя, разумеется, границы между ними не всегда четко очерчены, вырисовывается такая общая картина: у южных кумыков обряд и поэзия в древних своих качествах представлены лучше, и по мере продвижения на север наблюдается их постепенное угасание, трансформация.

Поскольку не только в различных кумыкских регионах, но иногда даже в близлежащих аулах наблюдаются некоторые расхождения в отправлении похоронных обрядов, ряд характеристик мы не распространяем на всех кумыков в целом и, когда это позволяет наш материал, в скобках оговариваем пункт, где была зафиксирована вариация ритуала или его отдельных циклов, этапов.

Похоронный обряд кумыков – наиболее устоявшийся и «освященный» традициями глубокой старины цикл действ, нарушение которых встречало резкое осуждение окружающих. Это диктовало четкую регламентацию обрядовых действ, их моментов, порядка, что, несмотря на глубоко трагический характер процесса, создавало в нем элементы театрализованности.

Женщины оплакивали покойного в специально отведенной для этого комнате. Массовое оплакивание умершего проводилось в течение 5-7 дней. В первую ночь после смерти человека в кругу близких женщин шло распределение мест, где должна сидеть та или иная родственница. Отцовская сторона занимала более почетное место. У «орта багъана» – центрального столба дома, символизирующего опору домашнего очага, семьи, садились по одной старшей женщине с отцовской и материнской сторон. У стены против дверей (тёр) садились родственницы с отцовской стороны, затем – с материнской. Две сестры рядом не садились.

Мужчины, родственники покойного, располагались во дворе, стояли в один ряд спиной к стене дома, лицом – во двор; пожилые мужчины могли и сидеть, но при приходе человека вставали. У самых дверей стояли молодые и наиболее близкие родственники усопшего (сыновья, братья и т. д.), один из которых обычно с плачем сопровождал в дом вновь пришедшего мужчину, пожелавшего оплакать покойного в комнате женщин. Надо отметить, что случаи оплакивания покойного мужчинами нередко осуждались, ибо это считалось противным как исламу, так и суровым обычаям края. Возможно, этот обычай, как и ряд других, восходит к древнетюркским традициям.

У мужчин, как и среди женщин, предпочтение отдавалось родственникам по линии отца. Если у покойного не было взрослых сыновей, братьев, то пришедшие выражали соболезнования другим близким родственникам, и прежде всего по линии отца.

По суровым обычаям кумыков, отец и даже мать умершего должны были проявлять большую сдержанность, внешнее выказывание ими боли, слабости осуждалось. Наоборот, сестры и братья покойного выражали свои переживания в высшей степени эмоционально, что доходило до безудержного самоистязания. Несколько смягченно это проявлялось со стороны жены, двоюродных братьев, сестер и т.д.

Оплакивание особенно усиливалось при появлении с соболезнованием каждой новой группы посторонних женщин, а нередко и мужчин. Чем более уважаема была вновь пришедшая гостья или гости, тем сильнее выражали чувство горя в своем причитании родственницы умершего (умершей). Близко знакомые женщины в знак выражения сочувствия также должны были в свою очередь оплакивать покойного традиционными или импровизированными причитаниями.

Настоящая дружба, куначество в народе считались не ниже родственных связей, и поэтому друзья умершего могли выражать свое горе тоже весьма эмоционально, как близкие родственники, вплоть до плачей и самоистязаний.

В первую ночь после смерти человека его комнату белили, т.к. верующие полагали, что Азраил (ангел смерти), принимая душу, режет горло человека ножом и кровь забрызгивает стены. Если в этом помещении в кувшинах была вода, то ее ни на что не употребляли, выливали, т.к., по поверьям, туда тоже могла попасть кровь покойного.

В комнате покойного 40 дней оставляли зажженный свет, т.к. считалось, что в эти дни приходит дух покойного и следит за тем, какое уважение оказывают близкие его памяти. (Ср.: киргизы 40 дней оставляли зажженные свечи в переднем углу юрты как свет души покойного). Считалось также, что если человек умер в среду или под среду (арба гюн или арба гече), к нему 40 дней приходят «голодные существа арбаъ», и им готовилось 40 жертвенных калачей, чтобы оградить покойного от этих существ. Арбаъ – это, по-видимому, дух предков, широко известный в верованиях тюркских народов.

У кумыков в похоронном обряде была развита и цветовая символика одежды, своеобразно отражающая как степень близости того или иного человека к умершему, так и время, прошедшее с момента его смерти.

Сестры и жена носили черные платья и белые платки. Двоюродные и троюродные сестры носили платья серого, мышиного цвета. Для жены и родной сестры было два периода траура: два года носили черную одежду, пять-шесть месяцев после этого – серую.

Таким образом, не трудно заметить, что траурный цвет одежды у кумыков – черный, темный и по мере отдаления родственных связей и истечения времени после смерти он постепенно «светлеет». Исключение составлял платок, который для всех и на весь период траура был белым.

В Нижнем Казанище зафиксированы некоторые отличительные особенности этого обычая. Близкие родственницы умершего здесь вначале носили белые рубахи, окровавив их при самоистязаниях, через несколько дней их сменяли на черные. Снятые с головы белые платки повязывали на пояс. Снимали также и нижний головной убор – чуткъу (чохто) и ходили с распущенными волосами. При особо трагической смерти очень близкого и дорогого родственника во время траура на 7-ой день надевали мешок из паласа с прорезями для головы и рук. Женщина, у которой умер муж, брат, повязывала платок особым образом: левый конец (угол) платка забрасывала через правое плечо, правый конец перекидывала через голову и завязывала под подбородком. Чуткъу надевала низко на лоб, рот прикрывала платком.

В особых случаях мужчины в период оплакивания надевали шубу мехом вверх, поверх нее повязывали пояс, а сестра умершего надевала черкеску, обычно покойного брата.

Особый интерес представляет обряд, известный под названием шахалай (шагьалай) – своеобразное похоронно-ритуальное шествие и танец вокруг покойника, а в ряде случаев и после его похорон. Термин этот, очевидно, связан своим происхождением с тюркским словом «čаγ», «čаγаlа» – шуметь, вопить, поднимать суматоху и т.п. Как мы увидим ниже, именно так совершался обряд шахалай. У северных кумыков этот обряд тоже бытовал, но для его обозначения больше употреблялось слово ваях (ваягь), возможно, происшедшее от междометий «вай» и «ах» (агь), как и шахалай, тоже передающих высшую степень горя, переживаний и часто использующихся при оплакивании покойника. Нередко и сам причет у кумыков, как отмечалось, называется «ваях».

Шахалай чаще совершался по случаю насильственной смерти человека преимущественно молодого или средних лет. Были случаи совершения шахалая и после смерти пожилых мужчин, но это тогда, когда его смерть была особенно трагичной, или когда он не имел сыновей. Очень пышные шахалай устраивались по случаю смерти высокопоставленных лиц. «Ваях» – это форма обрядового оплакивания «сильных мира сего» – князей, ханов и богатых помещиков» [2], – писал видный дагестанский писатель и ученый Т.-Б. Бейбулатов. Тенденция закрепления шахалая только за «сильными мира сего», надо полагать, явление сравнительно позднее и обусловленное усилением социальной дифференциации общества.

У южных кумыков шахалай совершался следующим образом. В ритуале участвовали и женщины, и мужчины, но возглавляла его женщина, обычно опытная плакальщица, иногда нанятая, приглашенная со стороны. Она громко причитала «ваях», в ряде случаев надевала поверх платья мешок с прорезями для рук и головы, остальные хором восклицали: «Вёв-вёв!» (мужчины: «Ай!»), реже – более позднее мусульманское «Лаиллаха иллалах» («Нет бога, кроме Аллаха»). Женщины и мужчины рядами становились друг против друга, нередко образуя круг. Когда женщины шли вперед, мужчины, не поворачиваясь корпусом, двигались назад, и наоборот. При этом припрыгивали, совершая своеобразный ритуальный танец. Ритм движения участников данного ритуала согласовывался с тактом причитания ведущей плакальщицы.

У центральных и северных кумыков отмечены некоторые отличия в исполнении ритуального «танца»: одна женщина – близкая родственница умершего – с порезами, ссадинами на лице, причитая, выходила во двор; ее брал под руку мужчина – тоже близкий родственник покойного. За ними, таким же образом – парами, под руку, шли все: родственники, образуя широкий круг. Одна из искусных плакальщиц становилась внутри круга и причитала, остальные женщины хором восклицали: «Вёв-вёв!»

Эти ритуальные похоронные «танцы», несомненно, отражают наиболее архаичные формы погребального обряда.

Значительное место в похоронном обряде кумыков занимало самоистязание, самобичевание, аскетизм, отрешение от всего земного. Женщины царапали, резали стеклом лица. Сестры отрезали косы, а бывало, и вырывали их, и обматывали вокруг запястья в виде браслета. И женщины, и мужчины совершали шахалай босиком, мужчины даже зимой ходили и на кладбище босиком, а наиболее близкие родственники, как сообщают информаторы, бывало, ходили туда необутыми зимой, по снегу все сорок дней. И летом, и зимой близкие родственники и родственницы покойного не снимали даже ночью верхней одежды, пояса, оружия; жена могла годами спать в верхней одежде на войлоке, а не в постели, жить в темной комнате. Женщины 40 дней не мыли голов, не купались, не расчесывали волос и т.д. Сестры усопшего год, а то и более сидели в темной комнате, года 2-3 не рожали. Образ жизни вели сдержанный, долго не появлялись в обществе, а позднее, когда выходили, мало разговаривали, не садились на почетные места и т.д.

Значительное место в шахалае принадлежит коню покойного, хотя в обрядах различных регионов Кумыкии он представлен неодинаково. В наиболее архаичном виде его роль сохранена у южных кумыков. И здесь существовали различные варианты посвящения коня умершему.

В древнем южнокумыкском селении Башлыкенте коня ставили посреди круга, покрывали его черной попоной (символ траура), некоторые – красной, снимали с него седло, уздечку (очевидно, символ того, что конь остался без хозяина) и вокруг него совершали шахалай. В другом крупном селении южных кумыков Утамыше черной попоной покрывали и голову коня, сделав прорези для глаз. В соседнем Алходжакенте лошадь выводили из конюшни одновременно с выносом тела покойного, надевали на нее уздечку, и один из близких родственников водил ее в середине круга совершающих шахалай. На шею коня повязывали полотнище темного цвета и вели вслед за носилками с покойником к кладбищу. Были и специальные песни-причитания, посвященные коню. В Янгикенте коня усопшего седлали, клали на него оружие и одежду покойного, сверху покрывали черной буркой и в течение часа водили по двору в шахалае. В Алходжакенте, Утамыше и др. отмечена также стрижка (подрезание) гривы и хвоста у коня.

В пограничном с южными кумыками селении Уллубийауле также стригли гриву и хвост коня умершего, покрывали черной попоной и, посадив близкого молодого родственника умершего, водили коня в кругу шахалая; причем, этот родственник был одет в старую и окровавленную при самоизбиении одежду.

Интересно, что многие информаторы говорят о «плаче» коня: всеобщее горе, плач, бездыханное тело хозяина, видимо, воздействовали на умное животное, и конь жалобно ржал, словно плакал.

В более северных районах эти обычаи отмечены или фрагментарно, или как сравнительно редкое явление, или как глухое воспоминание.

Истоки данного обычая, несомненно, восходят к глубокой древности. Как известно, конь был приручен еще в древности. «Если мы взглянем на историю цивилизации в целом, – пишет В. Б. Ковалевская, – то увидим, что многие поворотные моменты прямо или косвенно были связаны с появлением коня» [3]. Поэтому не случайно в эпосе многих народов конь рождается вместе с героями, подвиги богатыря немыслимы без коня, а у древних тюркских народов, в частности, герой и конь – это по сути дела слитный образ. И естественно, что со смертью героя особое внимание уделялось его верному помощнику, другу, а порою, можно сказать, его «животной ипостаси» – коню.

Особый интерес представляет тоже зафиксированный в основном у южных кумыков обычай, по которому после шахалая со двора умершего, как правило, выгоняли его коня. Это делалось в том случае, если у покойного не было прямых наследников – сыновей. По сообщению У. Ахмедовой из с. Башлыкент, после шахалая коню говорили: «Иди, животное, уходи», – затем выводили его со двора, били камчой и выгоняли. Если он возвращался, снова выгоняли. Коня этого никто не трогал, в конце концов, скитаясь по горам и долам, он становился добычей волков или людей, не знавших, чей этот конь и что он остался от умершего и выгнан после шахалая. В Утамыше изгоняли коня по истечении трех дней после шахалая.

Интересные случаи, связанные с этим обрядом, рассказала информатор из Алходжакента Б. Шахвалиева (1900 г.р.): «Затем (после шахалая – С. Г., А. А.), собрав на голове уздечку, отпустили лошадь на все четыре стороны... Лошадь помчалась в Гамри, прямо во двор кунака своего хозяина, где он неоднократно бывал. Те сразу узнали о постигшем горе, окружили лошадь, плакали... Лошадь все же старались не показывать родственникам умершего, чаще продавали в дальние аулы. Возвращение лошади было не желательно, т.к., по пословице «Эсги сюек – янгы яс» («Старый труп – новый плач»), возобновляло боль. Люди, увидевшие лошадь, отгоняли ее, предупреждали о ее появлении».

Этот обычай в самих причитаниях отражен в устойчивой формуле: «Пусть твой аргамак уйдет в горы».

Несмотря на позднюю трансформацию, переосмысление, и данный обычай, очевидно, восходит к древнему ритуалу захоронения коня вместе с умершим его хозяином, зафиксированному археологами и этнографами. Дагестанскими археологами неоднократно прослежены конские захоронения в богатых кочевнических погребальных сооружениях в Приморском Дагестане, относимых к гуннской, хазарской аристократии. Так, например, археолог Магомедов М. Г. неоднократно прослеживал конские захоронения в дромосах верхнечирюртовских катакомб [4] у тюркских народов. Не случайно также отдельные информаторы сообщают, что они слышали от старших о существовании в прошлом обычая убивать коня покойного. Следующие этапы трансформации этого обычая можно усмотреть в том, что в отдельных аулах конь не изгонялся: или он передавался нукеру (Уллубийаул), или стал оставляться у хозяина, хотя раньше и выгонялся (Янгиюрт), или об изгнании коня уже даже не помнят (Центральная и в особенности Северная Кумыкия).

Кумыкский обычай шахалай, особенно его уллубийаульский вариант, напоминает нам гуннский обряд, описанный при похоронах царя Аттилы: «Посреди стана, на холме, под шелковым наметом положили тело усопшего; выбрали из гуннского народа лучших наездников, и они объезжали холм, восхваляя Аттилу в искусных песнопениях...» [5]. Безусловно, трудно утверждать, что отмеченный у кумыков обычай восходит именно к гуннскому. Вместе с тем нельзя не учитывать и того, что гунны сыграли определенную роль в этногенезе кумыкского народа.

Правда, следует учесть, что аналогичные обычаи посвящения коня существовали и у даргинцев, аварцев, а из других народов Кавказа – у осетин, абхазов, черкесов, сванов, хевсур, чеченцев и др. У осетин, например, этот обычай был представлен довольно ярко и имел целый ряд сходных черт с кумыкской традицией: коня при посвящении покрывали буркой или черной попоной с прорезями для глаз, снаряжали его как для верховой езды, к седлу привешивали плеть и ружье, при выносе покойника на кладбище коня вели за носилками с усопшим и т. д. Однако, в отличие от кумыков, у осетин и других кавказских народов коня не выгоняли, а использовали только для верховой езды, гриву, челку и хвост коня заплетали в мелкие косички, вплетали в них разноцветные ленты из ткани [6].

Нельзя не отметить и того факта, что и кумыкские и осетинские обычаи посвящения коня имеют удивительно сходные черты с аналогичными обрядами у тюркских народов Средней Азии, Сибири, Алтая и др. Так, еще в орхонских надписях зафиксирован идык – обряд посвящения коня определенным божествам. Слово «идык» исследователи переводят как «священное» или же как «оставленное свободным», «посланное» животное. По мнению Л.П. Потапова, эти толкования не противоречат друг другу, т.к. именно священное животное «посылается (или предназначается) шаманом для служения (например, для езды) божеству, для помощи в покровительстве людям и вовсе не освобождается от функции служения». Тувинцы и хакасы посвящали идык (ыдык), в частности, чтобы отогнать болезни от хозяина коня или же других людей [7]. Это подводит к мысли, что идык мог иметь место и при погребальном обряде и вплотную сблизиться с кумыкским и осетинским ритуалами посвящения коня покойнику. Интересны аналогии отмеченного ритуала с якутским обрядом посвящения высшим божествам коней-ытыков, которых «отпускали иногда на волю, угоняя их как можно дальше в малообитаемые места, чтобы они не могли вернуться в табун. Но так делали по преданию, практически же ытык находился обычно в табуне своего хозяина, отмеченный привязанной к гриве лентой» [8]. Отсюда возникает вопрос, не правомерно ли искать истоки данного обычая посвящения коня в древнетюркской традиции?

Возвращаясь к кумыкскому похоронному обряду, отметим, что в шахалае есть ряд общих черт и с другим тюркским обычаем, известным под названием «тул». Так, в причитаниях кумыков встречается слово тулламакъ (сделать тул, совершить тул). Сейчас первоначальной смысл слова забылся, и сказители его разъясняют или интерпретируют в самом тексте по-разному: оплакивать; освобождать от вещей дом для оплакивания покойного; остригать голову; оставаться вдовой и т.д. Однако сравнительно-исторический анализ показывает связь этого слова с древнетюркским «тул» – символическим изображением покойного, его заместителем, представляющим собою наряженного болбала или какие-либо принадлежности покойного: одежда, пика, камча, седло и т.п. [9] В древнетюркских эпитафиях от имени покойного написано: «Моя княжна в тереме сделала тул» [10]. Все это разъясняет древние исконные истоки строк кумыкских текстов, где одинокий герой говорит о себе перед смертью: «Пусть вместо жены моя камча сделает тул», «Некому мне совершить тул».

При перекочевке киргизы, например, переносили тул покойного – пику, «причем несли ее впереди, перед лошадью покойного (с подстриженным на четверть хвостом), которая возглавляла движение» [11].

Переходя к анализу другой составной части похоронной обрядности – к собственно причитаниям – следует отметить, что они представляют ценный источник для изучения истории народа, его мировоззрения, дум и чаяний, социальных отношений, положения женщины в обществе и семье и т.д. Одним из достоинств кумыкских причитаний является их высокое художественное совершенство.

Тематически кумыкские причитания весьма разнообразны. Имеются типы плачей, отвечающие, пожалуй, на все случаи и причины смерти человека, отражающие его родственные связи, взаимоотношения с людьми, деятельность при жизни и т.д.; плачи сестры по брату, дочери по родителям, плачи по тете, дяде, невестке, подружке и др., а также плачи по умершим молодыми, от долгой болезни, вдали от родины, от раны и т. п.; причитания по крестьянину, рыбаку, воину; причитания, обращенные к матери, вдове, детям и др. близким умершего и т. п. Тексты этих причитаний бывают и строго прикрепленными к тому или иному человеку, однако в большинстве случаев они могут подходить к разным людям, и плакальщицы их «прикрепляют» к конкретному лицу в процессе оплакивания небольшой коррекцией текста, а также использованием устоявшихся формул типа: «Зачем же я тебя просто сыном (дочерью, братом и т. д.) называю?», или же обращений: «Мой брат!», «Мой муж!» и др.

В наиболее обобщенном виде причитания кумыков делятся на две большие группы: причитания по мужчине и по женщине. Однако и они, если в тексте нет сугубо специфических характеристик мужчины (усы, оружие и др.) или женщины (платье, косы и т. д.), могут, варьируясь, переходить из одной группы в другую.

«Формульность» причитаний, наличие в них большого количества «общих мест», облегчающих импровизацию, обычная идеализация покойного – все это, как правило, делает характеристику усопшего весьма обобщенной. Однако отдельным талантливым импровизаторам нередко удается отобразить черты именно данного человека, т. е. в известной мере индивидуализировать его образ.

В жанре обрядовой похоронной поэзии каждого народа ярко проявилась специфика хозяйственной деятельности (земледелие, скотоводство, отходничество и т. д.), трудовой опыт народа. Примером этого может служить отрывок из кумыкского причитания по случаю смерти искусного труженика-земледельца. Вся образная система этого причитания насыщена изобразительно-выразительными средствами, дающими покойнику профессиональную характеристику:

Гюрен тартгьан барувлум,
Кюйлю ишленген ахурлум,
Мармар ташдан балбулум,
Сандал агьач сабулум,
Елпювючлю кюреклим,
Ез айрылы сенеклим...

 
Окруживший загон высокой оградой,
Искусно соорудивший ясли для скота,
Имевший молотильные доски, усаженные мрамором,
И мерку-сабу из сандалового дерева,
И лопату для веяния зерна,
И вилы с медными наконечниками...

В плачах-причитаниях как нельзя лучше отражается положение женщины-труженицы дореволюционного Дагестана. Известно, в какой большой нужде жила вдова, оставшаяся после смерти с малолетними детьми. Поэтому неудивительно, что женщине с подобной судьбой посвящались особенно проникновенные, эмоциональные строки плачей.

Вот отрывок из такого причитания, обращенного к женщине-вдове, у которой умерли все взрослые дети, воспитанные ею в трудных условиях феодального общества Кумыкии:

Аркъангны арба этдинг,
Кана учунгну дорба этдинг,
Аягьынга гён гийдинг...
Тери тонлагъа енг болдунг.
Яхшы айтгъанлагъа ялындынг,
Яман айтгъанлардан уьркюшдюнг.
Эки аягъынгны ат этип,
Эки къолунгну къамучу этип,
Яшлайын чагъынгны къарт этип,
Ярыкъ гёзюнгню чарс этип,
Гече-гюн деп ерлерингде ятмадынг,
Языкъ этип жанынгны.
Душманлагъа дюшгюн болман деп,
Дослагъа сырларымны бермен деп.
Гечелер ухламагъа ятмадынг.
Ал тишлерингни иржайтып,
Азув тишлерингни бек къысып,
Тишанлагъа чыгъа эдинг аргъумакъ ат йимик.
Уьйлеге гире эдинг бели сынгъан ит йимик.
Етимлер сакълап, гьейлер, не гёрдюнг?
Санавлу он да бармагъынг тенг хапдынг.

 
Спина твоя служила тебе подводой.
Угол головного платка ты превратила в мешочек,
Ты носила обувь из сыромятной кожи...
Ты стала рукавом для овчиной шубы,
Кто с тобою ласково говорил, к тем ты льнула,
О тех, кто плохо говорил, ты шарахалась.
Ноги тебе служили конем.
Руки служили кнутом.
Превратившись из молодой в старуху,
Превратив свой ясный взор в тусклый взгляд,
Ни днем, ни ночью не ложилась (спать) дома,
Угнетая свою душу.
Чтобы скрыть от врагов свое жалкое существование,
Чтобы и перед друзьями не раскрыть свою участь,
Ты не ложилась спать и в ночное время,
Делая вид, что ты улыбаешься,
Внутренне скрипя зубами.
Ты выходила на улицы, как конь-аргамак,
(А) в дом возвращалась подобно собаке с переломанным хребтом.
Что ты видела, вырастив сирот?
Кусаешь теперь все десять пальцев сразу*.
* Когда человек, совершив большой и благородный поступок, не видит результатов, кумыки говорят: «Теперь кусает свои пальцы».

Цикл высокохудожественных плачей-причитаний посвящен людям, умершим в молодом возрасте – до женитьбы или вскоре после свадьбы. Для характеристики плачей этого типа приведем следующий отрывок причитания, посвященного молодой невестке:

Экинниде кюлей гелген къыз эдинг,
Танг белгиге сени уьюнг бузулду.
Тюнгюлюкден чыкъгъан сени тютюнюнг
Булутлагьа ете-етмей уьзюлдю...
Балавуздай балчыкълар баса эдинг,
Парс гюзгюдей отавлар ясай эдинг,
Инелеринг – гюмюш, йибинг ал эди;
Авзунг сени – шекер, тилинг бал эди...

 
Ты пришла невесткой радостная под вечер,
К рассвету твой дом разрушился.
Дым твоего очага
Оборвался, не доходя до облаков...
Глину, подобную воску, ты месила,
Ты так убирала дом, что он блестел, как персидское зеркало,
Иглы твои – из серебра, нитки красные были,
Уста твои словно сахар, язык твой подобно меду были...»

Или же возьмем отрывок из плача, посвященного молодому, еще не женатому человеку:

Къонгъуравлу къомузларынг къолгъа алып,
Сен гирмединг олжа тюшген уьйлеге,
Илмединг савутларынг чюйлеге.
Къонгуравлу къомузларынг илинип къалсын чюйлерде,
Сагъа айтылгъан языкъ къыз,
Йылай туруп къалсын уьйлерде!...
Къавгъалы уллу уьйлеринг чув болсун!
Кюмеслерде бозаларынг сув болсун!..
Эгерлеринг эл къыдыра юрюсюн,
Тулаларынг тюзлеге багъып улусун!

 
Взяв звонкий свой кумуз в руки,.
Ты не входил в брачную комнату,
Ты не вешал оружия своего там на крючок.
Да остаться висеть твоему звонкому кумузу на крючке.
Бедняжке девушке, нареченной за тебя,
Да остаться сидеть в комнате, плача по тебе!
Да опустеть твоему шумному просторному дому!
Да превратиться в сосудах твоей бузе в воду!..
Да скитаться твоим охотничьим псам в поисках пристанища.
Да выть твоим овчаркам, устремив взоры на долины!

Пришедшие на яс женщины, хотя и не родственницы, также выражали свое глубокое сочувствие и передавали его в поэтической форме.

Оплакивание обычно начинала сама родственница усопшего, но вслед за ней, как бы подхватывая, продолжала пришедшая. Вот отрывок из причитания женщины, пришедшей издалека, где красочно описано ее участие в тяжелой судьбе своей подруги, ее состояние при тяжелом известии:

Анангны къызы болуп оьлейим!
Шогъар ахырлар къобуп дегенде,
Сагьа тарлыкъ гюнлер тюшген дегенде,
Сыркъыладым, сызладым,
Мени де оьлгенлеримни айтып йыладым...
Уьч олтурдум, уьч турдум,
Учар къушлар йимик талпындым,
Къаткъакълагъа сюрюндюм,
Чурпулагъа илиндим,
Сокъмакълар тапсам, ёл тапмай,
Юрюмеге кюй тапмай...
Иелери оьлген къатынланы гьалын мен айтсам,
Ямавлу бола гёлеги,
Ятлагъа ялынчлы бола юреги...
Тери тонлагъа енг бола,
Уьй-эшиклери чув бола,
Гёрген гюнлери дув бола,
Иесизлеге аягъы яслы ат тебер,
Авзу къанлы ит хабар...

 
Да убиваться мне, словно я дочь твоей матери!
Когда мне передали, что его постиг такой конец,
Когда мне передали, что тебя настигли горестные дни,
Я вся тряслась, охваченная болью,
Заплакала, вспомнив и своих умерших...
То садилась, то вставала,
Как птица при перелете к тебе устремилась,
Спотыкаясь о кочки,
Цепляясь за колючки.
Если находила тропинку, не находила дороги,
Не знала, как идти...
Если сказать об участи женщин, у которых умерли мужья,
У них платья с заплатами,
Они вынуждены угождать чужим...
Они уподобляются рукаву овчиной шубы.
Их дома становятся безлюдными.
Их дни становятся безрадостными.
Безмужних и лошадь тяжелой ногой лягнет,
И собака с кровавой пастью укусит...

Среди кумыкских плачей, как отмечалось выше, много плачей жены по мужу, дочери по отцу или сестры по брату... Но смерть – самое большое горе для матери. Смерть, особенно в годы войн, часто уносила детей раньше, чем родителей. Но почему в кумыкских ясах так мало примеров материнских причитаний? И те примеры причетов, которые мы знаем, или включены в текст эпической песни (йыры об Абдулле, Зоруше и др.), или сочинены и исполнялись не на ясе, или же исполнялись на ясе с какой-то оглядкой, боязнью, с оправданием: «Люди, меня не корите!» Дело в том, что у кумыков бытовал и до сих пар окончательно не изжит обычай, тяжесть которого страшным бременем ложилась на женщину-мать, обычай, по которому единственной во всем роду, во всем ауле женщиной, которой запрещалось лить слезы по усопшему, являлась... мать усопшего.

Обычай, запрещающий оплакивать своего сына или дочь, – суров. И сейчас можно видеть, как кумычки то с нескрываемым восхищением говорят о такой-то матери, ни слезинки не проронившей на ясе по единственному или по последнему из сыновей; то с пониманием говорят о той или иной матери, которая, скажем, в момент выноса тела сына (дочери) все-таки не смогла удержать слезы; то с осуждением говорят о женщине-матери, которая без стеснения пренебрегла обычаем народа и лила слезы.

Чем же объяснить рождение этого сурового обычая?

Религией? Но такого обычая нет у других мусульман, в частности соседних с кумыками горских народов Дагестана и др., хотя боязнь разгневать бога и накликать другие беды имела место при похоронах.

Ущемлением прав женщины? Да, женщине-матери приходилось особенно трудно, но обычай запрещает плакать наравне с нею и отцу усопшего.

Кроме того, именно женщина-мать, в отличие от женщины-жены, женщины-сестры и т. д., в кумыкском обществе вообще-то пользовалась большими правами и уважением [12].

При анализе героических и героико-исторических эпических песен в глаза бросается такая особенность: в них почти обязательно участвует мать героя (отца – нет), она – его наставница, она блюстительница его чести, она высший пример, идеал. Какое же воспитание давала она сыну? Из йыров видно, что мать требовала от сына поистине «спартанского» поведения, выносливости, чтобы он ни в чем не показывал слабости. Учиться этому он должен был прежде всего дома, у родителей, у матери. Не зря ведь в эпических песнях матери не принимают своих сыновей Абдуллу, Зоруша и других, вернувшихся с поля брани, заподозрив в них проявление слабости.

Мать сама, будучи еще молоденькой невесткой, прошла ряд серьезных и полушутливых испытаний на выносливость, на твердость. Еще в недалеком прошлом кумыки – мужчины, например, просили невестку дать им прикурить горящий уголек из печки... руками. И она подавала, она держала уголек и ни единым движением не выказывала боли. Жестоко, но будущей воспитательнице воина-«спартанца» это был серьезный экзамен на выносливость, к «сдаче» которого она, видимо, готовилась годы.

Аскетизм, суровость во взаимоотношениях между родителями и детьми проявлялись везде: сын обычно не скажет родителям о своем желании жениться; сын не покажется родителям перед свадьбой, во время свадьбы и долгое время после свадьбы; при встрече сын не приветствует отца традиционным «саламом» и наоборот; сын даже при долгожданной встрече не обнимает родителей, и, наоборот, в присутствии людей отец или мать не похвалят сына, дочь, никогда не выразят по отношению к ним родительских чувств; сын долгое время не садится кушать вместе с отцом и т.д. и т.п. Аскетическое, «спартанское» отношение родителей к детям при их жизни не изменялось и при смерти, ибо в противном случае суровость в отношениях при жизни выглядела бы фикцией.

Но строгие адаты не могли, разумеется, изменить человеческую природу, и мать являлась одной из активных «соавторов» народного коллективного «реквиема», который сопровождал в последний путь не одно поколение кумыков. Однако, как отмечалось, сочинялись, по-видимому, эти причитания большей частью или наедине с собой, где мать могла дать волю чувствам, или же иногда на ясе, после невыносимого горя, хотя с оглядкой: «Люди не корите меня!» И можно ли корить женщину с такой судьбой:

Эренлер тонлар гийип, тазиятгъа гелгенде
Шо тонланы магъа тюгюл гиймеди;
Къатынлар башмакъ гийип чыкыъанда
Шо башмакъны магъа тюгюл чечмеди;
Базарларда къумачланы оьлчесе,
Гебинлени магьа тюгюл бичмеди –
Адамлар, магьа айып этмегиз!..
Гьаман оьлдюм, мен оьлдюм,
Оьле туруп бу дюньяда халкъларым!

 
Если мужчины надевали шубы, чтобы идти на соболезнование.
Эти шубы надевались только для меня (моих близких);
Если женщины выходили в башмаках.
Эти башмаки снимались (на ясе) только для меня (моих близких);
Если на базарах мерилась материя,
То это кроились саваны только для меня (моих) -
Люди, меня не корите!...
Всегда умирала я – умирала
При каждой смерти моих близких на этом свете!

И разумеется, в подобных случаях народ не только не обвинял, не корил женщину-мать, а наоборот, понимал и сочувствовал ей, ее стенаниям:

Къара ер, сагъа айып этме гьалым ёкъ –
Мундан анда кёпдюр мени халкъларым.
Териклер йимик генг эдим,
Асхартавлар булан тенг здим –
Асхар тавлар, емирилип, яр болгъан.
Гёк денгизлер мени алдымда кёл болгъан.
Аждагьадай эр уланлар оьлгенде
Абайланы, йылай туруп, гече-гюню тенг болгъан!

 
(О) черная земля, как же мне тебя (ее) укорять –
Ведь, чем здесь, больше моего народу там (в земле)!
Была я широка как Терек,
Была я равна Асхар-тау* –
Асхар-тау (теперь) ополз и превратился в яр (овраг),
Синие моря (теперь) предо мною превратились в лужи.
Когда умерли мужчины-парни, подобные аждахе,
Для матерей плачущих, что день, что ночь – стало все равно.
* Легендарная высокая гора.

Постигшее большое горе, осознание необратимости свершившейся утраты наводили на глубокие раздумья, кончавшиеся горькими и тяжкими в своей справедливости выводами:

Ахшамдан сонг гюн тувмас,
Акъ гирген сакъаллар къайта къаралмас,
Оьтген оьмюрлеге оьзек ялгъанмас,
Оьлюмлеге дарман дагъы табылмас...

 
Не взойти солнцу после вечера.
Не почернеть бородам (уже) поседевшим,
Не прилагать к (прожигой) жизни жизнь.
Не найти лекарства от смерти...

Строки эти, представляющие наглядный образец параллелизма, встречаются также в ойлу-йырах (песнях-раздумьях), по своему характеру несколько сближающихся с плачами. Следует отметить, что привлечение в причеты отдельных ойчу-йыров или же, еще чаще, отрывков из них – явление, характерное для кумыкского фольклора.

Кумыкские плачи, как и у других народов, насыщены проклятиями. Это и понятно, ибо смерть человека – трагедия, в которой повинны или другой человек, или болезнь, или «судьба», им плакальщицы и адресуют проклятия.

Очевидно, проклятия бытовали и как отдельный жанр (къаргъышлар), так же, как и славы, благопожелания (алгъышлар). Это особенно наглядно видно у других тюркоязычных народов, – например, карачаевцев, балкарцев, казахов, киргизов... [13]. Истоки проклятий и слав очень древние и основаны на магических представлениях народа.

Славы, благопожелания, очевидно, возникли как гимны божествам, вождям, предводителям, входили они и в свадебный обряд. В дальнейшем алгъыши расширили свой круг бытования: стали употребляться как напутствие, тост и т.д.

Проклятия, наоборот, вошли, если можно так выразиться, в жанры драматические, трагические, какими являются причитания, эпические и лирические песни с трагической развязкой.

Несмотря на то, что в отправлении самого похоронного обряда много элементов, связанных с исламом, тем не менее, в нем не трудно заметить более древнюю основу. И здесь, прежде всего, следует обратить внимание на причитания, в целом свободные от ислама, часто противопоставленные его нормам и достигшие таких высот художественности, что трудно рядом с ними поставить какой-либо иной жанр кумыкского фольклора – разве что казак-йыры (казацкие песни). Кумыкские причитания возникли очень давно, долго оттачивались, сумели сохранить не только свою самобытность, но и развиться до высот художественного мастерства.

Одной из особенностей похоронно-обрядовой поэзии кумыков является то, что в ней отчетливо сохранены отголоски древнейших представлений народа, в том числе отголоски различных верований от язычества до монотеистических религий.

О том, как отразилась вера в загробную жизнь, можно судить из следующего отрывка кумыкского плача:

Ял-къуйругъун чорт тююп,
Юлдуз къашгъа тай минип,
(Пуланкес*) чыкъсын алдынга!
Акъ тастары булан бел бюгюп.
Ал мачийлерине сув алып,
(Пуланкес) гелсин янынга!
Къувун-къугъун этсинлер,
Къувунгъа къувалашып етсинлер,
Ярыкъ чыракълар якъсынлар!
Бу гечеги геде юхламай,
Арысына сени салсынлар,
Менден хабарланы алсынлар –
Йыламакъдан тынмагъан,
Йыгъылмакъдан турмагъан.
Гёлеклерини алды сув эди деп.
Гёрген гюнлери дув эди деп,
(Пуланкеслеге) айтарсан!

 
Крепко завязав в узлы гриву и хвост
Своего молодого коня с белой звездой на лбу.
Пусть выйдет навстречу тебе (имярек-родственник*)!
Обвязав белым платком свою талию,
В красные чувяки свои воды набрав,
Пусть к тебе придет (имярек-родственница)!...
Пусть они поднимут шум, суматоху,
И гурьбою пусть подоспеют на тот шум, поднятый по тебе,
Пусть зажгут яркие светильники!
Не смыкая глаз в эту ночь,
Пусть окружат они тебя со всех сторон.
Пусть обо мне расспросят -
Ты расскажешь им обо мне:
Что я плачу непрестанно.
Что я упала так, что не подняться.
Что перед моего платья не высыхает (от слез),
И что дни моей жизни стали бессмысленными!
* Имеется в виду ранее умерший родственник.

В другом причете плакальщица вопрошает покойника: «Что же ты сделал не в угоду Солнцу и Луне?» Перед нами очевидный рудимент поклонения Солнцу и Луне, которых обожествляли и предки кумыков.

Как к чему-то живому обращались плакальщицы также к персонифицированной земле, поглощающей людей, и к самой смерти:

Къара ер, сени къарнынг жувулсун!
Къан къуюлсун къара ерни бавруна!
Къарагюнлер тувуп къалсын
Къанлы оьлюмню оьзюне!
Оьлюмлени оту гёмюлсюн,
Къара ерни къарны жувулсун!

 
(О) черная земля, чтоб твое нутро было промыто!
Чтобы кровью затекло нутро черной земли!
Чтобы пришли черные дни
Самой кровавой смерти!
Пусть погаснет очаг у смертей,
Пусть нутро будет промыто у черной земли!

Обращает на себя внимание и такой момент. Женщина, описывая свое торе, во многих причитаниях проклинает все и вся, желает, чтобы все после смерти близкого пошло прахом: дом разрушился, скот погиб и даже мечети повалились... И здесь часто говорится о том, что она ударила ножницы о пол, что ее белила высыпаны на постель, зеркало ее разбилось о камни, место, куда она ставила сундук, провалилось и т. п. Сейчас – это образное художественное выражение, описание горя с использованием предметов женского туалета, женского труда, которые ей, женщине, держащей траур, после смерти близкого человека уже не нужны.

Однако известно, что, по древним верованиям, именно эти предметы были «нужны» покойнице, т.е. клались в могилу или покойницу украшали ими. Не является ли данный мотив тоже рудиментом древних обычаев, законсервированным и позднее превратившимся в художественный прием?

Ведь вслед за конем при шахалае у южных кумыков выносили оружие и одежду покойного; бытовал и обычай выносить за покойником его вещи (миски, ложки, кастрюли и т. д.), которые, по поверьям, необходимы ему в загробной жизни.

Для выражения мыслей и чувств в причитаниях используются самые различные тропы. Большое место среди них занимает простейший вид тропов – сравнение. Образуется сравнение с помощью послелога йимик или же аффиксов -дай/-дей, -лай/-лей, -лайын/-лейин.

Усопший идеализируется даже если, быть может, он при жизни и не обладал идеальными качествами. Мужчина, как правило, имеет стан, подобный сосне (къарагъайдай), усы его темные, как ежевика, ногти, как ястребиные когти, сам он богатырь, подобный нарту, сильный, как аждаха и т. д. При жизни покойный бушевал, как море («денгиз йимик дувладынг»), с врагов сдирал кожу, как с овец, предназначенных к жертве («къурманлыкъ къойлар йимик сыдырдынг») и т.п.

Реже встречаются в причитаниях сравнения из мусульманской религии: при жизни усопший прокладывал дороги, как Али-пророк («атлангъанда Али йимик ёллу эдинг») и т. д.

Как и сравнения, эпитеты, определяющие усопшего, возвышенно-идеализированы. Стан его определяется, как сосне подобный, внешность – ханская, глаза – соколиные, лицо – с волшебным сиянием, светом («нюр юзлю»), цвет лица – с сиянием шелковым («къувлума дарай иренкли»). Душевные качества – тоже только похвальные. Здесь часто употребляется цепь развернутых эпитетов:

Ятлагъа ялан бавурлу,
Ичлеге ичи гюювлю,
Къардашлагъа аявлу,
Къайынлагъа яравлу,
Очарлагъа къавгъа салмагъан...

 
С чужими – только ласковый,
Со своими – участливый.
Родственникам – дорогой,
С кайынами* – обходительный.
На очарах** не скандаливший...
* Къайынлар – родственники жены (мужа).
** Очар— место сходки му жчин в ауле.

Идеализированные эпитеты часто отличаются поэтической утонченностью, доходящей иногда до словесной витиеватости:

Эллеге аты аявлу башыбыз,
Оьлмеге азлар – айып, кёп – намус;
Гюнчыгъар булан гюнбатарда
Этген сени садагъанг –
Акъсакъланы аягъы,
Сокъурланы таягъы,
Оьксюзлени гёлеги,
Ач къалгъанланы чёреги,
Шиша къалаланы батгъычы,
Хазна сандыкъланы ачгъычы,
Чыны хабаланы къулагъы...

 
Глава наш, имя которого дорого народам.
(Ради которого) умереть нам в малом количестве – мало.
в большом – честь;
От востока до запада
Твои подаяния (милостыни)
Были ногой для безногих,
Посохом для слепых,
Рубашкой для сирот,
Чуреком (пищей) для голодных,
Лестницей для стеклянных дворцов,
Ключом для сундуков от казны,
Ручкой для фарфоровых чаш...

Идеализация героя ведется также посредством идеализации всего того, что ему принадлежало: аргамак его, как и в эпосе, «круглокопытый, с шилоподобными (острыми) ушами» («дёгерек туякъ, биз къулакъ»), недоуздок «из лунных нитей» («ай йибекли нокъталы»), загон «из буковых досок» («шемшер агъач такъталы»)...

Описанию коня покойного уделяется настолько серьезное внимание, что иногда используются целые эпические «общие места», распространенные в тюркоязычной поэзии. Например, конь умершего таков:

Дёртюнде дёрт есирге бермеген,
Бешинде бешев тутуп ерлеген,
Алтысында адам илин уьйренген,
Еттисинде етмиш тюрлю ёл тапгъан,
Сегизинде сексен тюрлю нал къакъгъан,
Тогъузунда токъсан тюрлю чул япгъан,
Онунда окъ йыландай атылгъан,
Он биринде асавлукъгъа айтылгъан...

 
В четыре (года) на четыре пленных не обмененный,
В пять (лет) пятерыми еле седлаемый,
В шесть (лет) понимавший человеческую речь,
В семь (лет) семьдесят дорог находивший,
В восемь (лет) в восемьдесят видов подков подкованный,
В девять (лет) в девяносто видов попон покрываемый,
В десять (лет) как стрела-змея прыгнувший,
В одиннадцать (лет) известный (прославленный) резвостью...

Эпитеты часто – постоянные; употребленные к враждебным покойнику объектам – мрачны, отрицательны, что создает трагический фон всему причитанию: земля черная (къара ер), смерть кровавая (къанлы оьлюм), дни – черные (къара гюнлер) и др.

Искусно и своеобразно используя сравнения и эпитеты, женщины создали замечательные образцы плачей, отличающиеся высокой поэтичностью, например:

Гётерип, гёк ахшамлар гелгенде
Гёк бёрюдей улуйман;
Саргъайып, сари танглар къатгъанда
Сарапай къушлар йимик йылайман.

 
Когда, серея, наступают серые вечера,
Как серый волк, я вою;
Когда, желтея, наступают желтые утра.
Как желтая птица, я причитаю.

Идеализация героя подсказывает необычные гиперболы: покойный «сгребал снег щитом, проламывал лед кнутом, на льду зажигал огонь (костер) и при его свете подковывал (коня)» и т. д.

Значительнее место в плачах занимают метафоры. Так, саван в плачах, да и в песнях, назван рубашкой без рукавов, носилки для выноса покойника (сынажа) – деревянным конем, девушки – «сундук имеющими» (сандыкълылар), мужчины – «колчан имеющими» (садакълылар) и др.

Таким образом, анализ похоронной обрядности и поэзии дает основание говорить об их многовековой истории, о ярком отражении в них социально-экономических условий народа, его дум и чаяний. Похоронная поэзия отличается тематическим разнообразием, в ней высокохудожественно отражены тончайшие нюансы человеческих переживаний в связи с потерей близкого человека.

Примечания

[1] Об этом см.: Гаджиева С.Ш. Кумыки. М. 1961; Аджиев А.М. Кумыкский йыр о Джавате и сказание о Дели Домруле из «Китаби дедем Коркут» // Советская тюркология, 1975. № 6. С. 33-37.

[2] Рук. фонд Института ИЯЛ ДФ АН СССР. ф. 9. он. I. д. 126. л. 8.

[3] Ковалевская В. К. Конь и всадник. М„ 1977. С. 3.

[4] Магомедов М.Г. К вопросу происхождения культуры Верхнечирюртовского курганного могильника. Археологические памятники раннесредневекового Дагестана. Махачкала. 1977.

[5] См.: Веселовский А. Н. Историческая поэтика. Л., 1940. С. 235.

[6] Ковалевский М. Современный обычай и древний закон. Обычное право осетин в историко-сравнительном освещении. Т. 1. М., 1886. С. 85-86; Инал-ипа Ш.Д. Абхазы // Народы Кавказа, т. II, М.. 1962. С. 412-413; Калоев Б.А. Обряд посвящения коня у осетин. Доклад на VII международном конгрессе антропологических и этнографических наук. М., 1964; Магометов А.X. Культура и быт осетинского народа. Орджоникидзе, 1968. С. 378; Калмыков И.X. Черкесы. Черкесск, 1974. С. 207.

[7] Потапов Л.П. Конь в верованиях и эпосе народов Саяно-Алтая // Фольклор и этнография. Л., 1977. С. 169, 170; ср. с идык, итык с ногайским етек или етеклер – конями, предназначенными в качестве свадебного подарка жениха родне невесты. Слово этек встречается и в кумыкском фольклоре.

[8] Там же. С. 165-166.

[9] Подробнее об этом см. статью Шишло Б.П. Среднеазиатский тул и его сибирские параллели // Домусульманские верования и обряды в Средней Азии. М. 1975. С. 248-258.

[10] Памятники древнетюркской письменности Тувы. Вып. 1. Кызыл, 1963. С 64.

[11] Шишло Б.П. Указ. раб. С. 249-250.

[12] Гаджиева С.Ш. Указ. раб. С. 255.

[13] См.: Къарачай халкъ джырла. М. 1969. С. 51-54. (На карач. яз.); Казахский фольклор в собрании Г.Г. Потанина. Алма-Ата. 1972. С. 186 и др.


Опубликовано: Сборник «Семейный быт народов Дагестана». Махачкала, 1980 г.

Размещено: 02.06.2013 | Просмотров: 5491 | Комментарии: 0

Комментарии на facebook

 

Комментарии

Пока комментариев нет.

Для комментирования на сайте следует авторизоваться.