Кумыкский мир

Культура, история, современность

Общенациональное и локально-специфическое в песнях кумыков

Содержание

Эпическая поэзия кумыков по своему генезису, поэтике, распространенности и т.п. в целом представляет общенациональное явление. В этом аспекте она с опорой на разработки предшественников нами в основном изучена, поэтому в данной статье мы, чтобы не повторяться, не даем подробного анализа конкретных текстов, отсылаем читателя к соответствующим исследованиям1. В тех же случаях, когда песни ранее не подвергались научному анализу, мы их вкратце анализируем и в аспекте общих особенностей, хотя основное внимание во всей статье уделено обозначенной в её заглавии проблеме.

Поскольку эта проблема достаточно сложная и многогранная, мы сочли целесообразным рассмотреть её по тем «слагаемым», совокупность которых в конечном итоге и может дать наиболее зримую и полную картину.

К началу

1. Песни, бытующие лишь в одном микрорегионе, как важнейший фактор, создающий микрорегиональную специфику

Песен, бытующих лишь в одном микрорегионе Кумыкии, в принципе не много, что является важным свидетельством единого общенационального характера кумыкского фольклора. Более того, и факт письменной фиксации какой-либо песни лишь в одном микрорегионе может явиться следствием недостаточного сбора устно-поэтического творчества в том или ином микрорегионе. Несмотря на это, наличие подобных «одномикрорегиональных» памятников само по себе явление не случайное - оно, в частности, свидетельствует о большей сохранности и распространенности этой песни в данном конкретном микрорегионе.

В этом отношении особенно четко выделяется Южная Кумыкия.

Из наиболее древних произведений, записанных лишь здесь, прежде всего отметим мифологические предания и песни об Унанай и Аймеседу2, а также «Йыр о Джаватбие», относящийся к героическому эпосу3.

Показательно, что эти древнейшие памятники фольклора вместе с быличками, побывальщинами, обрядовыми песнями, проклятиями и благопожеланиями составляют систему, закономерно отражающую архаичный пласт культуры, хорошо сохранившийся именно у южных кумыков.

Другой «одноаульный» памятник, отражающий архаику, зафиксирован в древнейшем центре Кумыкии - в Тарках (точнее в близлежащем пос. Кяхулай) - это «Сказание о битве при Анжи». Несмотря на связь произведения в основном с местными событиями - героическая борьба жителей города Анжи с арабскими завоевателями в период арабо-хазарских войн - значимость этих событий как для кумыков, так и для региона в целом, а также наличие в нем значительного количества общекумыкских и общетюркских персонажей и мотивов делают его общекумыкским фольклорно-историческим памятником4.

Относительно поздно создана песня об Остапе5, относящаяся к лиро-эпическому жанру - к балладе. Хотя её сюжет и основные художественные средства - общекумыкские6, в ней содержатся уникальные для кумыкского песенного фольклора и даже загадочные для нас элементы: во-первых, судя по именам, главные её герои (Остап, Алексей), по-видимому, русские (в песне Остап по традиции назван казаком), что в народном йыре встречается впервые; во-вторых, события песни связываются с «муздекскими» (моздокскими) краями, что тоже редкость (если не единственный случай) не только для южнокумыкского, но даже и для фольклора более близкого географически Хасавюртовского района. Каким образом песня, связываемая народом с Моздоком, так сказать, минуя Северную и Центральную Кумыкию, попала в Южную Кумыкию или, скорее всего, была создана там? И почему в центре песни оказался русский герой не у соседящих в течение столетий с русскими моздокских, брагунских, хасавюртовских или буйнакских кумыков, а в районе, наиболее отдаленном от мест компактного и достаточно длительного проживания русского населения - в Каякентском районе? На эти вопросы мы пока не можем дать ответа, нужны дополнительные разыскания.

Исторические песни XIX века вообще характеризуются относительно большей микролокальной прикрепленностью, что, очевидно, обусловлено целым рядом причин: в них усилились принципы конкретно-исторического отражения событий, т.е., утратив монументальность, обобщенность изображения, они уже оказались более «интересными» для того микрорегиона, где происходили реальные и во многом локальные события, чем для тех микрорегионов, где о тех событиях знали «понаслышке» и где те события не отразились непосредственно на судьбах людей; кроме того, нужно учитывать и то, что песни XIX века созданы относительно недавно, и хронологического промежутка 50-100 лет, по-видимому, в целом недостаточно для «естественного отбора», «оттачивания» и распространения народной конкретно-исторической песни в общенациональных масштабах.

Так, трагические события восстания 1877 года хронологически раньше коснулись северных кумыков и прежде всего жителей аула Эндирей. Этим событиям посвящены песни и предания, записанные лишь в Северной Кумыкии, причем почти все - в самом Эндирее.

Восстание затем перекинулось в Южный Дагестан, эти локальные события отражены в фольклоре именно южных кумыков8.

Таким образом, даже одно и то же восстание как бы «расщеплено» на локальные части, и в каждом микрорегионе в фольклоре отражены местные события, интересные прежде всего именно жителям данного конкретного района.

В этом плане интересный материал дают даргинские песни о восстании 1877 года: географический ареал распространения данных событий обусловил создание песен аналогичных южнокумыкским и у другого народа - даргинцев.

В отличие от песен о восстании 1877 года, более ранние песни о Кавказской войне носят в целом общекумыкский характер. Этому явлению можно дать комплекс объяснений: события Кавказской войны, несмотря на то, что большая часть кумыков в силу исторических причин в ней не принимала участия9, в целом носили общедагестанский характер и были «судьбоносными» для всего региона. Пожалуй, все кумыкские песни о Шамиле созданы уже после окончания Кавказской войны как тоска о былой героической поре борьбы против поработителей, и поэтому они, в известной мере потеряв конкретно-исторический характер, приобрели качества обобщенных песен о борьбе дагестанцев за свою независимость; большинство из этих песен генетически литературные и получали они как устное, так и письменное распространение10.

Надо отметить, что художественное обобщение и вообще высокий уровень эстетического и идейного воздействия на слушателей - это важнейший фактор, стимулирующий быструю миграцию песен в разные микрорегионы, т.е., в конечном итоге, превращение генетически узколокальной песни в общенациональную.

Так, йыры XIX века об Абдуллатипе и Абие, об Арсланхане, Азнавуре, Дели Османе и др., судя по локализации событий и лиц, отраженных в них, созданы в Северной Кумыкии; песни о казаке бия Тоная, Казибеке и др. - в Центральной Кумыкии. Но, обладая высокими идейно-художественными достоинствами, близкими и понятными всем кумыкам, эти песни, очевидно, достаточно быстро стали общенациональными. Однако есть ряд песен (о Хизри, Сулеймане, Балаш Гаджи и др.), общенациональному распространению которых, наряду с отмеченными выше другими причинами, надо полагать, не содействовало и то, что они уступают в идейно-художественном совершенстве названным выше йырам, что они еще не прошли и общенациональной шлифовки, «отсева», широкой «презентации» и т.п. Это явление особенно характерно для поздних (конец XIX - нач. XX вв.) литературных или полулитературных («ашугских») песен на узко-локальную, зачастую незначительную в общенациональных масштабах тему (борьба за конкретно-аульскую землю, скот, об убийствах и т.п.), к тому же нередко не отличающихся достаточно высокой художественностью (йыры о Баммате, Хайбулле из Ахатлы, Маматаве и др.)11.

К началу

2. Степень распространенности песен как один из показателей микролокальной специфики

Запись фольклорных произведений, как отмечалось, в различных районах Кумыкии проводилась неравномерно: собирательская работа в силу ряда обстоятельств (близость к городам - культурным центрам, наличие подготовленных к сбору фольклора людей и т.п.) больше благоприятствовали сбору устно-поэтического творчества в Северной и Центральной Кумыкии, южная же её часть, а также брагунские и особенно моздокские кумыки до последнего времени оставались сравнительно мало исследованными с точки зрения их фольклорного богатства. Однако даже при учете этого, количество осуществленных записей произведений разных жанров, сравнительный анализ «качества» этих произведений, соотношения жанров и жанровых разновидностей в микрорегионах Кумыкии дают в целом весьма показательную, характерологическую картину.

В Южной Кумыкии абсолютно превалируют записи обрядовых, лирических и лиро-эпических произведений. Возможно, здесь в некоторой степени сказалось и то, что записи в основном осуществлялись по происхождению «южнокумыкскими» этнографами С.Ш. Гаджиевой и Б. Алимовой (как известно, обрядовая поэзия является неотъемлемой частью самих обрядов и поэтому больше привлекает внимание этнографов), но надо отметить, что и «северокумыкский» Аткай Аджаматов, записывавший в других районах все жанры и, пожалуй, при этом отдающий предпочтение эпическим песням12, у южных кумыков записал и опубликовал именно свадебно-обрядовые песни-такмаки13; аналогичная картина наблюдается и в наших записях14.

О большой консервации архаики в обрядовой поэзии южных кумыков мы говорили выше. То, что архаика в фольклоре Южной Кумыкии проявляется системно, т.е. во всех жанрах, подтверждается и при обращении к лиро-эпической и эпической поэзии. Так, в отличие от Центральной и Северной, в Южной Кумыкии более наглядно видна не только архаика образов, мотивов, сюжетов, но, что особенно интересно, и стадиально архаичный этап генезиса эпической поэзии вообще. В этом микрорегионе записаны уникальные для кумыкского фольклора синкретичные памятники, сочетающие в себе черты многих генетически архаичных жанров: мифа, обрядовой поэзии, древних типов предания, сказки, баллады, героического эпоса - это упомянутые выше произведения об Унанай, Аймеседу и другие.

Произведения песенного героического эпоса зафиксированы и у южных кумыков, однако достаточно привести некоторые цифровые данные по количеству записей этих произведений в разных микрорегионах Кумыкии, чтобы продемонстрировать степень их распространенности в этих микрорегионах:

 

Название песниСеверн. КумыкияЦентр. КумыкияЮжн. Кумыкия
Йыр о Минкюллю 2 записи 5 записей Нет записей
Йыр о Карткожаке 7 записей 2 записи 1 запись
Йыр о Джаватбие Нет Нет 1 запись
Сказание о битве при Анжи Нет 1 запись Нет

 

Как видим, при всех отмеченных выше необходимых корректировках на неравномерность собирательской работы в различных микрорегионах Кумыкии, количество записей героико-эпических произведений у южных кумыков значительно меньше, чем у центральных и, в особенности, чем у северных кумыков15 (а наличие здесь единственной записи «Йыра о Джаватбие» еще более подчеркивает этнолокальную специфику фольклора Южной Кумыкии). «Заряд» эпической песенной традиции, заложенный на стадии её генезиса, очевидно, играл модулирующую роль и в дальнейшем развитии йыров (хотя здесь надо учитывать и конкретные историко-культурные факторы новых эпох), ибо выявленная на материале песённого героического эпоса картина в целом сохраняется и в героико-исторической поэзии:

 

Название песниСеверн. КумыкияЦентр. КумыкияЮжн. Кумыкия
Йыр об Абдулле 4 1 1
Йыр о Зоруше 3 4 -
Йыр об Эльдаруше 2 1 3
Йыр об Айгази 4 4 3
Йыр об Акмурзе 5 2 1
Йыр о казаке - - 1
Со звоном жующий... 5 - -
Йыр об Ишайым 4 3 1

 

Консервация архаики и «лиризованность» песен южных кумыков как бы несколько сглаживают микролокальную специфику в их балладных песнях, но надо учесть, что у них записей все же не мало и эти записи, как правило, носят черты архаики:

 

Название песниСеверн. КумыкияЦентр. КумыкияЮжн. Кумыкия
Йыр о казаке бия Тоная 2 2 2
Йыр об Остапе - - 2
На очарах... 2 2 -
Йыр об Азнавуре 3 - -
Проданная девушка 3 3 -
Девушка-вдовушка 2 2 2

 

В XIX веке интенсифицируются процессы взаимосвязей и взаимовлияния между микрорегионами Кумыкии, продолжается их всё большая и большая консолидация как единой этнокультурной и этноисторической общности с общенациональным литературным языком, общими этнографическими и фольклорными традициями, этнопсихологией и т.д. Но и эти естественные процессы «нивелировки» не стерли некоторые микрорегиональные особенности, что в эпической поэзии, в частности, выражается опять-таки сравнительно слабыми в Южной Кумыки эпическими песенными традициями и, наоборот, пышным расцветом здесь лирики. Приведем данные по количеству записей исторических песен, получивших полноценное развитие в кумыкском фольклоре в XIX веке, и поздних балладных песен.

 

Название песниСеверн. КумыкияЦентр. КумыкияЮжн. Кумыкия
Йыр о Бийболате 3 3 -
Йыр о Хаджимурате 5 4 -
Йыр о Магомеде - - 1
Йыр о Таймазе - 1 -
Йыры о Шамиле 5 6 3
Йыр о «колбасды» 6 - -
Йыр о Башлы (о Мехти) 1 2 1
Йыр об Арсланбеке 4 2 2
Йыр о Дели Османе 4 2 -
Йыры о сыновьях Асева 8 3 2
Йыр о Казибеке 6 4 3
Йыр об абреке Османе 5 2 -
Йыр о Рашиде - - 1
Йыр об Арсланхане 4 1 1

 

Показательно, что сильным развитием сатирических и юмористических йыров особенно выделяется Северная Кумыкия, а в Южной Кумыкии их не зафиксировано. Это вполне закономерно, ибо именно с севера Дагестана проникали в край капитализм, «городская культура», с чем и связывают развитие песен-пародий, юмористических и сатирических песен типа басен в кумыкском фольклоре16.

 

Название песни Северн. Кумыкия Центр. Кумыкия Южн. Кумыкия
Йыр о путнике 3 - -
Йыр о казаке, укравшем гуся 2 1 -
Йыр о Еже 7 - -
Йыр о трусливом петухе 2 1 -
Йыр о пиявке 1 - -

 

Итак, не только анализ конкретных текстов песен, но и учет данных по количеству осуществленных записей, показывают, что в Северной и Центральной Кумыкии эпические песенные традиции были развиты сильнее, чем в Южной Кумыкии, где, наоборот, доминировала народная лирика, особенно обрядовая. Этот вывод, казалось бы имеющий отношение лишь к кумыкскому фольклору и представляющий определенный интерес для кумыковедения, приобретает особую значимость при взгляде на данную картину на фоне северокавказского регионального устно-поэтического творчества. Мы уже писали о закономерности, когда фольклор севера названного региона более «эпичен», а юга - более «лиричен», что эта особенность развития жанров носит в целом внеэтнический, внеязыковой и, так сказать, «надэтнический» характер и подчинена общерегиональным закономерностям эволюции жанров, их поэтики17.

Таким образом, фольклор южных кумыков естественным образом вписывается в «наднациональный» тип системы жанров с относительно слабым развитием эпических традиций и, наоборот, расцветом народной лирики, в особенности древних жанров (обрядовая поэзия, проклятия, благопожелания, заговоры), как, например, у даргинцев, табасаранцев, отчасти татов, рутулов, агулов, цахуров, и как наиболее «крайнее» выражение этой картины - у лезгин.

В этой «наднациональной» картине развития системы песенных жанров на северокавказском регионе фольклор центральных кумыков в целом идентичен песням соседних народов - аварцев, лакцев, отчасти даргинцев, т.е. здесь, наряду с лирикой, в особенности со стадиально сравнительно поздней необрядовой лирикой, довольно сильно развиты и эпические песенные традиции.

Северная Кумыкия не была отделена от Центральной сколько-нибудь значительными политическими, экономическими и культурными границами, что, наряду с общими этногенетическими истоками18, обусловило большую близость и в развитии песенных жанров. Несмотря на это, еле уловимую тенденцию к превалированию эпических традиций над лирическими, особенно обрядовыми, у северных кумыков, пожалуй, можно отметить (см. приведенные выше таблицы). Это, в частности, более ощутимо в нартских сказаниях, многие из которых в разных формах (в песенных и в прозаических), составляя собой тематически и идейно однотипное с нартским эпосом явление, входят в общесеверокавказскую нартиаду, особенно хорошо сохранившуюся у северных соседей кумыков: у карачаево-балкарцев, адыгов, осетин, чеченцев и др.

Априори (из-за отмеченного выше недостаточного количества записей) можно предположить, что у брагунских и моздокских кумыков во всяком случае в прошлом более сильны были, чем у остальных кумыков, эпические традиции (в частности, нартские сказания), а народная лирика давала картину обратного характера.

К началу

3. Роль особенностей межжанровых взаимовлияний, а также сохранения или трансформации архаики в возникновении" микрорегиональной специфики

В поэзии Южной Кумыкии, как отмечалось, сравнительно сильно развиты лирические жанры, особенно обрядовые20. Поскольку жанры представляют собою систему, то и априори можно было бы сделать следующий вывод: раз это так, то и эпическая поэзия южных кумыков должна испытывать относительно сильное влияние лирических жанров, она должна быть более «лиризованна», и в этом должна заключаться одна из важнейших специфических особенностей - анализ материала показывает, что это действительно так.

Влияние лирики здесь обнаруживается уже в древних памятниках, причем закономерно, что ощущается влияние именно архаичных жанров лирики и прежде всего причитаний. Так, в произведении об Аймеседу героиня причитает над телом погибшего Алисолтана, её возлюбленного:

Родился ты, батыр Али, в почетной комнате своего отца,
Горы и камни взрастили тебя на своих ладонях, руках,
Купали тебя осенние дожди.

Тувгьансан сен, Али батыр, атангны тёр уьюнде,
Тавлар-ташлар оьсдюрген сени ая къолунда,
Кириндире болгъан сени гюзгю янгурлар21.

Далее дается еще одно более пространное причитание, где в традициях народных плачей говорится о том, как Аймеседу старалась спасти Алисолтана:

Омочив рукава в соленых водах,
Листья для раны я искала в тишине,
Думая, что, если омою в воде (соленой), то раны заноют,
Что листья, как бальзам, раны твои успокоят.
(О) почему сегодня не трескаются горы и камни
Оттого, что умер Алисолтан, парень, подобный нарту!

Енглеримни чайып тузлу сувларда,
Яра япракъ изледим чувларда,
Сувда чайсам, яраларынг сызлар деп,
Яракъ балгьам болуп, яранг тынар деп.
Тавлар-ташлар неге бугюн чартламай,
Алисолтан, нартдай улан, оьлген сонг22!

Эти причитания запечатлели в себе ряд элементов древнего «знахарства», магии. И.Халипаева справедливо отмечает: «По сей день в сознании народа сохранилось поверье о том, что лекарственные травы обладают сверхъестественной силой. Способ их сбора подчинен строгим правилам, очевидно, продиктованным языческими представлениями о магии. Женщины в определенную ночь, в полночь, шли на кладбище, раздевались догола и, имитируя звуки (голоса) собак, кошек и других животных, собирали травы. После принятия кумыками ислама это считалось колдовством и жестоко каралось...»23 .

Такую же древность исследовательница отмечает и в отношении обращений Аймеседу к Солнцу, к горам и т.д., в её превращении в камень и др.

Аналогичные явления мы встречаем и в другом южнокумыкском произведении - об Унанай.

Надо отметить, что плачи, проклятия, элементы магии и т.п. встречаются и в архаичных памятниках, записанных в других микрорегионах Кумыкии - в йырах о Минкюллю, о Карткожаке и Максуман, в сказании о битве при Анжи и некоторых других, что вполне закономерно. При всем этом, записи в Южной Кумыкии выделяются особой ролью архаики. Даже в жанровом отношении они больше сохранили черты древнего синкретизма: в них и проза, и поэзия, в них элементы преданий, легенд, героического эпоса, причитаний, проклятий, пословиц, древних обращений-возгласов и т.п. Поэтому мы их и называли выше просто «произведениями», ибо синкретизм не позволяет их определенно отнести к какому-либо традиционному жанру.

Своеобразны у южных кумыков и представления о нартах.

Как известно, нарты - это богатыри из героического эпоса многих народов Северного Кавказа: карачаевцев и балкарцев, кабардинцев, черкесов, осетин, абхазцев, чеченцев и др. Нарты этими народами обычно идеализируются, зачастую считаются их далекими предками. Известны нарты и в Дагестане. Они здесь могут выступать как положительные герои (например, в кумыкской песне о Карткожаке и т.д.), однако в дагестанских сказках нарты нередко могут выступать и как враги людей. В Южном Дагестане героико-эпических сказаний о собственно нартах не зафиксировано.

В контексте всего этого большой интерес представляет информация башлыкентца Умаркади Магомедова, записанная нами в 1970 г., из которой видно, что здесь представления о нартах поучили крайнюю трансформацию, по сути дела сблизились с «благородными разбойниками». Приводим этот рассказ:

«Нарты жили в Дербенте. Даже лет 10-12 тому назад такие люди были. Их называли также «кучилер». Очень мужественные люди были. Такие из тысяч один раз рождаются. И сами других не обижают, и себя в обиду не дают. Всегда они при оружии, пальто у них застегнуто лишь на одну пуговицу - если кто нападет, готовы тут же ответить, выхватив оружие. Даже пословица такая бытовала: «В Дербенте не бывает меньше сорока нартов» («Къыркъ нарт Дербентден кем болмай»)».

В ответ на наш вопрос, кто такие дэвы, он сказал: «А дэвы это иное. Их на свете не было, чтобы детей пугать их придумали»24.

Хотя у южных кумыков, как и у всех других, не зафиксированы «классические» дагестанские баллады о Камалул Башире, о девушке из Азайни и юноше из Кумуха и др., можно утверждать, что в жанре баллады южнокумыкский фольклор близок к горскодагестанской «надэтнической» и «внеязыковой» традиции баллад. Это связано, очевидно, и с отмеченной выше «лиризованностью» южнокумыкской поэзии (как известно, баллада - жанр лиро-эпический), и с большим сохранением здесь традиций архаики (баллады зачастую хорошо сохраняют элементы сказки, иногда - мифа, ритуала, героического эпоса, легенды). Это можно было увидеть уже в рассмотренном выше произведении об Аймеседу, а также об Унанай.

Для иллюстрации сказанного обратимся также к общекумыкскому сюжету о «девушке-вдовушке».

В южнокумыкских записях песенная часть произведения предваряется очень близкой по содержанию к балладным сюжетам прозаической частью: во время свадьбы жениха коварно убивает (в вариантах убивает случайно) его друг (в вариантах - его брат), об этом узнает невеста, она, вопреки обычаям, выходит во двор и исполняет песню-плач, из которой о случившейся трагедии узнают и другие25.

Прозаическая «комментирующая» песенную часть в более коротком виде встречается и в Центральной Кумыкии, а в Северной Кумыкии она или вовсе утрачена, или о её содержании певцы могут сказать лишь несколько слов, причем зачастую путано, в плане предположений, глухих воспоминаний. И это явление тоже закономерное и характерное: в Центральной и особенно Северной Кумыкии, наряду с большим акцентированием внимания на героико-эпические песенные традиции, которые изначально тормозили становление и развитие жанра баллады, на позднем этапе, когда вообще возросла роль лирики, балладные тексты стали терять сюжет и постепенно многие произведения слились с лирикой. Так, приведенный выше генетически балладный текст, окончательно утратив прозаическую часть, слился с причитаниями - он и опубликован в «Сокровищнице песен кумыков» в разделе причитаний (С. 163).

И наиболее показательный в этом отношении памятник - это песня, названная собирателем «Такмаки, посвященные дагестанским батырам».

Хотя песня эта нам известна в записи Аява Акавова26, т.е. в Северной Кумыкии, исходя из довольно точного описания реальных событий и лиц восстания 1877 года в Южном Дагестане, достаточно уверенно можно утверждать, что она создана в Южной Кумыкии.

По форме и жанровым особенностям данная песня уникальна в кумыкской народной поэзии, и прежде всего ролью в ней лирики: являясь по содержанию исторической, в ней использована художественная форма лирики, а именно, четверостиший такмаков, сарынов и литературных назму, тюрки, духовных, суфийских стихов о жизни и смерти, о мусульманских деятелях, о бренности жизни и т.п. Причем интересно, что это наиболее полный, большой по объему текст (128 строк), посвященный событиям в Башлы.

Начинается произведение с информации о поражении Махти. В произведении говорится об отступлении Махти к Самуру, причем поражение восставших воспринимается и как поражение мусульманской религии.

Надо отметить, что в данном «такмаке» нет стройной сюжетной линии, четверостишия расположены как бы «хаотично». Это, возможно, является следствием забвения сказителем «очередности» четверостиший, хотя не исключено, что отмеченная особенность произведения - результат свободной импровизации, выражения эмоций и мыслей певца по поводу трагических событий 1877 года.

Сходные по форме с приведенным выше «такмаком» сарыни записаны и в самом Башлыкенте27. Интересно то, что после каждого четверостишия здесь следует непереводимый рефрен «диркъIи, диркъIи, диркъIи», не характерный для других кумыкских произведений.

Если сын Джамава Махти
Умер, то пусть воскреснет.
Махти среди нас баем стал,
Удивительным (хорошим) ханом стал.
Последователям (пророка) Мухаммеда
Повелел вырыть множество (оборонительных) рвов.

Надо отметить, что у северных и центральных кумыков традиции сюжетных такмаков развиты не менее сильно, чем у южных, но анализ показывает, что эти памятники, как правило, стадиально более поздние28, и повествуется в них в юмористическом плане о делах сердечных, о похождениях кумыкских «донжуанов» и т.п.

Эпические традиции в прошлом, очевидно, были развиты сильно у моздокских кумыков, живущих на самом севере ареала проживания этого этноса, причем в соседстве или поблизости с теми народами, у которых хорошо развиты эпические традиции (осетины, карачаево-балкарцы, кабардинцы, черкесы). В этом отношении интересен памятник «Такмаки парня, ищущего девушку»29 .

Произведение это состоит из связанных единым сюжетом четверостиший, т.е. относится к жанру такмаков. Аналогичные такмаки встречаются и в других микрорегионах, особенно - в хасавюртовском, но моздокский такмак всё же выделяется более развитым и даже, мы бы сказали, литературно «осмысленно» усложненным сюжетом.

В первой части сюжета говорится о том, как герой, когда ему исполнилось двадцать пять лет, «без чьей-либо подсказки» понял, что ему нужна жена и, заняв у людей деньги и коня, поехал в город к кунаку и сказал ему о цели своего приезда; тот с готовностью пошел поискать гостю подходящую девушку; в это время гость увидел в доме хозяина девушку и спрашивает у её матери, нельзя ли ему взять в жены их дочь; мать говорит, что можно, если парень сможет получить согласие у её отца.

Во второй части такмака парень находит остроумный, хотя и не совсем честный, но для юмористического произведения вполне допустимый выход: когда отец девушки вернулся с вестью, что он нашел для гостя подходящую девушку, тот говорит, что у него украли деньги; удивленный хозяин спрашивает, кто же к нему подходил, т.е. кто мог украсть деньги; парень отвечает, что никто, кроме его дочери, к нему близко не подходил; отец девушки испугался позора, попросил гостя не говорить о краже и за это взять в жены его дочь; гость взял с собою его дочь и был таков.

К началу

4. Роль особенностей языка и изобразительно-выразительных средств в возникновении микролокальной специфики

Несмотря на то, что диалекты кумыкского языка мало отличаются друг от друга и в неакадемических изданиях все фольклорные тексты обычно адаптируются на литературный язык, в живом исполнении и поныне зачастую сохраняются диалектные особенности. Несомненно, раньше они сохранялись в большей степени и естественным образом создавали локальную специфику во всех жанрах фольклора, в частности в песнях.

Эта «природная» и казалось бы малозначительная особенность на самом деле создает неповторимый местный колорит песен, и используемая ныне практика «облитературивания» их языка, хотя во многом и вынужденная, закономерная, обедняет художественное звучание фольклорных произведений.

Ущербность подобного искусственного нивелирования языка фольклора, очевидно, осознавали некоторые собиратели и исполнители, сказители. Так, А. Аджаматов сохранил диалектное звучание свадебно-обрядового песенного состязания, записанного им в сел. Утамыш Каякентского р-на РД, и «Кайтагских сарынов», юмористических четверостишии типа частушек30. Известны случаи, когда сохраняется диалект также в пословицах и анекдотах, что, давая речевую характеристику героям, создает не только колорит, но и своеобразное юмористическое звучание. Отдельные искусные исполнители песен, особенно лирических, хотя сами и являются носителями иного диалекта, зачастую стараются сохранить особенности языка оригинала (вплоть до ногайских, татарских, азербайджанских, турецких песен), что усиливает колорит и эмоциональное их восприятие слушателями.

В целом это можно отнести и к эпическим йырам, хотя, надо отметить, здесь роль диалекта не так значительна, как в названных выше жанрах. В отношении же эпических иноэтнических по происхождению произведений у кумыков «срабатывает» типологически широко распространенный процесс: сюжет, прозаический текст передаются на кумыкском языке, а песенные диалоги, монологи героев у искусных сказителей сохраняют язык оригинала (таковы ногайские сказания об Эдиге, Шора-батыре, Мамае, Адильсултане и др., широко распространенные у кумыков, а также некоторые азербайджанские памятники фольклора, встречающиеся у южных кумыков). Это вносит в исполнение, в художественное качество произведения свой колорит, эстетическое своеобразие, а также в историко-генетическом плане как бы указывает на источник и эпоху произведения.

Отмеченная выше «лиризованность» эпических и особенно лиро-эпических песен южных кумыков и, наоборот, относительно большая эпическая выдержанность этих песен у северных кумыков и как бы срединное положение и в этом отношении у центральных кумыков - всё это не могло, естественно, не отразиться прежде всего в изобразительно-выразительных средствах йыров.

Как известно, восточная поэзия (арабская, иранская, турецкая, азербайджанская и др.) отличается необычайно богатой, тонкой, порой витиеватой поэтичностью, которая в иноэтническом восприятии кажется даже выспренной.

То, что в Дагестане именно на юге наблюдается близость фольклорной, особенно лирической поэтики к восточной и что она по мере продвижения на север как внутри Дагестана, так и на всем Северном Кавказе в целом идёт на убыль31, а эпические традиции, наоборот, усиливаются - все это свидетельствует о решающем влиянии с юга восточной поэтики в плане лиризации поэзии. Дав изначальный толчок и постоянно «подпитывая» искусство северокавказского региона, включая Дагестан как его южную окраину, здесь сложились достаточно прочные по сути наднациональные и надъязыковые региональные закономерности развития лирических и эпических жанров, которые, очевидно, приобрели затем свойство саморазвивающегося поэтического «организма» - вплоть до литературного творчества.

Лирическая струя в южнокумыкском фольклоре ощущается уже в изобразительно-выразительных средствах архаичных эпических произведений. Возможно, здесь шло и, так сказать, становление тропов необрядовой лирики, эпической поэзии и проникновение их позднее в эпос в процессе его лиризации, а также в связи с естественной взаимосвязью систем жанров фольклора.

Однако надо отметить, что в других героико-эпических йырах встречаются довольно своеобразные и не менее поэтичные тропы, что несколько сглаживает южнокумыкскую специфику в поэтике эпоса.

Но интересно, что в стадиально несколько поздних песнях эта специфика как бы нарастает, становится более заметной. В южнокумыкской записи общекумыкской балладной песни о казаке бия Тоная из Кумторкалы встречаем такие своеобразные и высокопоэтичные изобразительно-выразительные средства: «вороны там подоспели на сборище, ласточки там полетели с вестью» («къаргъалар етген шанда жийинга, къарлигъачлар барган шанда кабарга»); «родник просторных полей» («ясамали авлакълани булагъи»); «гривастый волк» («ялли бору») и др.32; в «Йыре о Башлы» - «опершись о подушку высокую, как гора» («тавдай бийик назберишге таянип»); «прохладные воды Самура» («Самурлани салкъин суву») и т.д33.

Другая, в процессе песенного исполнения мало заметная область, создающая локальную специфику, - это стихосложение. При пении песни особенности стихосложения не всегда улавливаются, так как они в единстве с самыми различными средствами самого стихосложения, в синкретическом единстве с музыкой, с инструментальным сопровождением, с манерой исполнения, с вокальными и артистическими данными исполнителя создают единый гармоничный художественный «организм», в естественном бытовании не расчленяемый, не расщепляемый на составные, на компоненты. Поэтому метод вычленения элементов стихосложения и их количественного подсчета, к которому мы прибегнем ниже, в известной мере является искусственным и даже противоречащим природе песни, но все же, на наш взгляд, он допустим, и с точки зрения сугубо научного анализа может дать интересные, показательные сведения.

И действительно, учет, систематизация и подсчет элементов стихосложения (рифм, аллитераций и др.) дают ту же картину, что мы наблюдали в связи с анализом других особенностей, создающих локальное своеобразие, особенно у южных кумыков. (В этом еще раз проявляется системность явления).

Как говорит общая теория становления и развития стихосложения, в фольклоре тюрков в начале было развито аллитерационное стихосложение, затем всё больше и больше получала развитие рифма34. Таким образом, если в фольклоре Южной Кумыкии действительно больше сохранилась архаика, то и в стихосложении закономерно должна быть слабее развита рифма и, наоборот, сильнее развита аллитерация.

Конкретное обращение к памятникам показывает, что это было действительно так. Например, в произведениях об Аймеседу и Унанай есть рифмы в поздних «общих местах», но в целом они представлены в «эмбриональном» состоянии.

Енглеримни чайып тузлу сувларда,
Яра япракъ изледим чувларда.
Сувда чайсам, яраларынг сызлар деп,
Япракъ балгьам болуп, яранг тынар деп.
Тавлар-ташлар нетме бугюн чартламай,
Алисолтан, нартдай улан, оьлген деп!
Семендерден алгьан янгы хараланы,
Бугюн тигип, гиермен къаралар.
Къара гюнлер, къайгъы гечелер башымда,
Юрегиме тюшдю уллу яралар...

Всего в плаче Аймеседу, отрывок из которого мы привели выше, 33 строки, из них срифмованы лишь 12 строк, т.е. около трети. Если даже прибавить сюда «бедные рифмы» (созвучия слов лишь в суффиксах), не срифмована и половина строк, что в традиционном представлении кумыков о поэзии лишь с известной натяжкой можно назвать стихом.

Правда, и в отношении аллитерирования этот плач не выделяется особым богатством, что требует дальнейшего осмысления в контексте аналогичных памятников фольклора.

В отношении стихосложения показателен и южнокумыкский «Йыр об Остапе». Сравнительный анализ этой песни с её вариантами - с «Йыром о казаке бия Тоная», записанными у северных и центральных кумыков, дает аналогичную и потому уже достаточно интересную картину.

В «Йыре об Остапе» всего 47 строк, из них полноценно срифмованы лишь 13 строк (ок. 28%), «бедную рифму» имеют тоже 13 строк и несрифмована вообще 21 строка (около 45%). Итак, и это произведение для северных и центральных кумыков звучит при чтении не совсем как стихотворный текст в смысле его рифмы. Зато аллитерации и ассонансы здесь представлены богато, причем саллитерированы подряд даже 4 и 5 строк.

В «Йыре о казаке бия Тоная» срифмованных строк тоже не много, но то, что здесь мало и аллитераций, придает произведению специфику стадиально поздней трансформации.

И совершенно иная картина наблюдается в песне конца XIX века - в песне о Башлы (или Мехти); она создана в период достаточно сильного развития индивидуального творчества у кумыков, она, видимо, и является литературным произведением, получившим фольклоризацию.

Соответственно всему этому в песне богатая и четкая рифма (в основном - парная), аллитераций мало, строки, как правило, одиннадцатисложные. Таким образом, как видно, в частности, и из этого произведения, развитие литературного творчества, его влияние на фольклор постепенно привели к некоей тенденции унификации, к стиранию локальных особенностей в поэзии, в песне.

К началу

5. Роль особенностей музыки и форм исполнения в возникновении локальной специфики

Как известно, песня - явление синкретическое, поэтому анализ вербальной «части» песни в отрыве от музыкальной - это искусственное расчленение единого «организма» на составные, что в конечном итоге ущербно отражается на полноценной, полнокровной научной характеристике песни. На современном уровне развития фольклористики непонимания этого, пожалуй, нет, но трудности, связанные с комплексным изучением песни как таковой (в частности, отсутствие, как правило, музыковедческого и филолого-фольклористического образования у отдельно взятого исследователя), очевидно, являются причиной тому, что песня на Северном Кавказе до сих пор довольно редко изучается в её естественном синкретическом виде35. И мы, не имея специального музыковедческого образования, не претендуем на профессиональный анализ музыкальной стороны кумыкских песен, вместе с тем надеемся, что наши наблюдения помогут в определенной мере очертить некоторые общенациональные и локально- специфические черты в песенной культуре кумыков.

Для осмысления общих музыкальных особенностей песни любого народа важнейшее значение имеет характеристика инструментов, под аккомпанемент которых исполняется песня. Ныне, если не считать совсем недавно получивших широкое распространение эстрадных ансамблей, наиболее употребляемыми инструментами у кумыков являются гармоника («казанская») и агач-кумуз. Однако по некоторым данным (литература, информация старожилов, фольклор) видно, что в прошлом по количеству и разнообразию традиционные народные музыкальные инструменты были представлены намного богаче, чем сейчас.

Основным, наиболее любимым народом музыкальным инструментом был и остается агач-кумуз - щипковый трехструнный (по некоторым сведениям, раньше он мог быть и двухструнным) деревянный инструмент (агач в переводе с кумыкского - дерево, кумуз - музыкальный инструмент). Судя по фольклорному «общему месту», раньше кумуз изготовлялся из тала, вербы (тал хомуз - вербовый, таловый кумуз), ныне предпочтение отдается ореховым и грушевым деревьям. Струны изготовлялись из тесьмы, сделанной из козьей кишки, ныне используются стальные струны (заводские или из многожильного электропровода). Агач-кумуз обладает присущим лишь ему тембром звучания, он, очевидно, особенно близок «к уху» и к душе кумыка, ибо иные струнные инструменты, даже обладающие большими, чем агач-кумуз, звуковоспроизводящими возможностями (скажем, тар), кумыками не воспринимаются как «свои», а если некоторые из них и приходится использовать, то они «совершенствуются» - звучание их стремятся приблизить к звучанию кумуза: например, у русской балалайки верхние лады как бы «выключаются» плотным привязыванием дощечки к грифу.

Агач-кумуз - общекумыкский инструмент, он отличается от типов кумуза (чунгура, пандура) соседних горских народов, от домбры ногайцев, хотя в общих чертах он и однотипен с ними. Для рассматриваемой нами здесь проблемы важно то, что, несмотря на общность для всех кумыков, агач-кумуз все же имеет некоторые свои «внутриэтнические» небольшие особенности: у северных кумыков он традиционно был небольшим по размеру (в этом отношении с кумузом северных кумыков сближается аналогичный инструмент у чеченцев, порою, правда, доходящий у них до размеров с человеческую руку); у южных и частично предгорных центральных кумыков резонаторный корпус агач-кумуза побольше размерами, с ним сближаются аварские и даргинские кумузы (пандуры, чунгуры). Эти особенности агач-кумуза в определенной мере сказываются на звучании, на тембре мелодий, что создает некоторую микрорегиональную специфику.

В настоящее время в отношении агач-кумуза, как и во всей культуре, идет невелировка особенностей, своего рода унификация, связанная с «поточным» изготовлением кумузов в мастерских, с созданием нехарактерных для традиционной культуры кумыков ансамблей кумузистов и т.п. Однако наблюдаются и случаи индивидуального изготовления типично кумыкских агач-кумузов, что связано с возрождением интереса к национальной культуре, с более компетентным подходом к ней. Можно сказать, что агач-кумуз это своеобразное (в миниатюре) отражение эстетики и даже судеб культуры кумыкского народа36.

Ныне большее распространение среди кумыков получил другой музыкальный инструмент - гармоника (у северных кумыков называется она «терс хомуз», у остальных - «аргъан»), В связи с поздним изобретением этого инструмента (тем более, его проникновением в Дагестан) правомерно говорить о том, что её кумыки стали использовать сравнительно недавно, причем в основном женщины.

В последнее время иногда используется кумыками и аккордеон, звучание которого, видимо, близко к традиционным вкусам кумыков, ибо баян используется в редчайших случаях, и то больше выпускниками музшкол, музучилищ и т.п. По нашим наблюдениям, северные кумыки, пожалуй, реже используют баян, чем остальные кумыки и их соседи-горцы.

Как важнейший ритмообразующий инструмент во время танцев, реже аккомпанируя и песне, используется барабан, бубен (теп, накъыра). В Северной Кумыкии он обычно маленький и плоский, с бубенчиками, на нем, как правило, играют барабанными палочками (накъыра таякълар). Это же характерно и для остальных кумыков, но у них нередко встречаются и более крупные («бочкообразные») барабаны, хотя они, возможно, проникли к кумыкам относительно недавно, и это обусловлено влиянием и соседей, и художественной самодеятельности, и т.п.

Остальные старинные инструменты у кумыков уже вышли из употребления.

Раньше и кумыки, так же, как соседние горцы, несомненно, использовали зурну, о чем свидетельствует целый ряд фактов: у каякентских кумыков, у которых, как уже отмечалось, вообще сильнее, чем у других кумыков, сохранена традиция, старожилы помнят, как на свадьбах использовали этот инструмент; и среди других кумыков слово зурна (по-кумыкски - зурнай) воспринимается как общеизвестное «родное» слово - последнее не случайно и потому, что оно тюркское. Есть сведения, что в Тарках, Эндирее использовался и другой аналогичный инструмент - карнай (ср. с узбекским карнаем)37.

Н. Семенов в конце XIX века свидетельствует о том, что у кумыков использовалась скрипка38. Речь, очевидно, идет о джыкы (жыкъы) - национальной скрипке, точнее кеманче, действительно, в прошлом достаточно хорошо известном кумыкам инструменте (не случайно в спектакле «Айгази» герой играет на джыкъы).

Кроме них известны сыбызгъы - род свистульки, шювшюв - свистулька, балабан - свирель, дюдюк - дудка.

У кумыков бытует пословица «Бир эди хомузум, эки болду дилдивюм», т.е.: «У меня был один кумуз, стало два дилдива» (в смысле: было одно нечто существенное, значительное, вместо которого приобрел две пустяковые вещи), где говорится о неизвестном нам музыкальном инструменте дилдив.

Наиболее распространенная форма исполнения песен - сольная. Эпические йыры в обозримое нами время вообще исполняются только соло, хотя можно предположить, что в прошлом имело место и диалогическое исполнение солиста («ведущего») и хора, как это мы наблюдаем у грузин и многих северокавказских народов, с песнями которых хоровые песни кумыков (ныне — только лирические) в целом однотипны, несмотря на наличие и большой национальной специфики.

Внутри Кумыкии относительно большее своеобразие в формах исполнения в различных микрорегионах наблюдается в лирике. И здесь прежде всего бросается в глаза наличие или отсутствие многоголосного (бурдонирующего) хорового исполнения.

Многоголосие песен на Кавказе - явление исключительно высокоэстетичное, достигшее, как и кавказский танец типа «Лезгинки», вершин мирового народного искусства. Наличие по общим своим характеристикам однотипного (при этом, разумеется, как уже отмечалось, имеющего и большую национальную специфику) многоголосного хора у грузин, абхазо-адыгов, карачаево-балкарцев, осетин, вайнахов, кумыков позволяет говорить об этом искусстве как об общекавказском «наднациональном» явлении. Возможно, отмеченный тип хорового исполнения в древности, в раннем средневековье бытовал и у горцев Дагестана, но в связи с процессами разрушения системы архаики дагестанской культуры39, по-видимому, постепенно исчезло у горских народов Дагестана и многоголосное хоровое исполнение, зиждущееся на ритуально-мифологической базе. Причем показательно, что и степень действия этих процессов, как и системные процессы разрушения других архаичных видов культуры Северного Кавказа, в Дагестане в целом, и у кумыков в частности, усиливаются по мере продвижения на юг региона, т.е. по мере приближения к зоне активного влияния восточной культуры, исламской - в частности и в особенности. В конечном итоге горцы Дагестана стали воспринимать многоголосное исполнение как инородное явление40, более того, и новое приучение их к многоголосному пению было довольно трудным41, лишь в последнее время, в частности, под влиянием соседних кумыков, чеченцев, под воздействием передач по радио, телевидению и городской культуры вообще у горцев Дагестана в коллективах художественной самодеятельности появилось двуголосное, а в наши дни и многоголосное пение, хотя в быту все ещё превалирует пение в унисон.

В полном соответствии с отмеченными закономерностями многоголосный бурдонирующий хор представлен в Северной и Центральной Кумыкии и, наоборот, во всяком случае по нашим данным, отсутствует у южных кумыков. Причем, к примеру, и в самой Северной Кумыкии отдельные аулы, по-видимому, выделялись особо развитыми традициями многоголосного пения. Это, очевидно, прежде всего относилось к Эндирею и Аксаю42. И в относительно позднее время в Эндирее жили братья Кочкаровы, прекрасно исполнявшие многоголосные песни43. Со смертью Кочкаровых эта народно-песенная традиция в Эндирее, к сожалению, прервалась, хотя ради справедливости надо отметить, что в наши дни коллектив художественной самодеятельности Эндирея делает много интересного в плане возрождения традиций. Исчез и известный в свое время многоголосный хор из пос. Ленинкент г. Махачкалы.

На этом в целом безрадостном фоне нельзя не отметить знаменитый, известный не только в Дагестане мужской хор из сел. Эрпели Буйнакского района (они успешно выступали в Москве, Париже, в Турции и т.д.), который сохраняет и развивает народные традиции хорового пения; значительная работа проводилась в этом плане и коллективами художественной самодеятельности сел. Н. Казанище и Н. Дженгутай (Буйнакского района), а в наши дни прекрасных результатов достиг коллектив Карабудахкентского хора под руководством Ш. Ибадулаева.

Такая высокая оценка многоголосного хорового пения не должно означать принижения «одноголосного» и «унисонного» хора, ибо и здесь есть свои средства, делающие пение достаточно красочным: мелодия, диалоги, разный тембр голосов, сочетание с танцем, аккомпанемент и др. В этом мы убеждаемся, в частности, при обращении к великолепным традициям исполнения обрядовых песен у кайтагских кумыков: «Вайталлай», «Айнанай» и др. Таким образом, речь у нас идет о разных традициях хорового песнопения - «северокавказских» и «закавказских», нашедших неоднозначно интересное и оригинальное развитие, синтез и интерпретацию в разных микрорегионах Дагестана, в частности у кумыков.

По нашим наблюдениям, у южных кумыков прослеживаются тенденции к «закавказской» орнаментации (в просторечии - к «ломанию голоса») - так же, как у соседних даргинцев, но это не доходит до такого уровня «закавказского», в основном азербайджанского влияния, которое мы видим у южнодагестанских народов: лезгин, табасаранцев, южных татов и др.

Важнейшим фактором, создающим локальную специфику в песенной культуре народа, является наличие оригинальных, бытующих только в отдельно взятом микрорегионе мелодий. Обнаружение таких мелодий, особенно эпических, которых меньше, чем лирических, - дело трудное, и это обусловлено, по- видимому, следующими причинами:

а) мелодии, будучи понятными «без перевода» (в отличие от вербальной «части» песни), мигрируют быстро не только в среде одного этноса, но и между этносами44,

б) мелодий несравнимо меньше, чем слов, текстов, что обуславливает их более активное использование в разных микрорегионах;

в) мелодий создается меньше, чем текстов, они меньше варьируются, что в целом тоже содействует их традиционализации, их широкому использованию.

Несмотря на это, нам удалось записать несколько таких редких эпических и лиро-эпических мелодий на магнитофонную пленку. Так, в Южной Кумыкии (в с. Алходжакент) Каякентского района от А. Азизова в 1973 г. мы записали весьма своеобразную и по звучанию и по названию мелодию, под которую исполнялась эпическая песня об Арсланбеке (в других районах эта песня исполняется под одну из общекумыкских эпических мелодий) «кумыкскую еврейскую мелодию». Такое необычное сочетание слов («кумыкская» и «еврейская») профессор ДГУ Дж. Хангишиев, информировавший нас о существовании этой мелодии, склонен был объяснять происхождением ее в хазарский период истории кумыков, когда часть населения каганата приняла иудаизм. Если к сказанному добавить еще то, что мелодии зачастую хорошо сохраняются, и то, что, насколько нам известно, этой мелодии нет у соседних иудеев-татов, а по характеру звучания она довольно близка к кумыкскому типу мелодии, с этим предположением Дж. Хангишиева можно согласиться.

Другая оригинальная, необычно красочная лиро-эпическая мелодия была записана нами в с. Какамахи Карабудахкентского района от Баммата Надирбекова (сторож школы, 65 лет), под которую он исполнил несколько эпических и лиро-эпических общекумыкских песен (в других районах эти песни тоже исполняются под обычные общие для всех кумыков мелодии).

К началу

6. Отношение певцов и слушателей к репертуару как один из «регуляторов» развития жанров

Народное отношение к разным жанрам (предпочтение, равнодушие или осуждение их исполнения) в принципе обуславливает большее или меньшее развитие того или иного жанра, т.е. и в области духовного творчества «спрос» обуславливает «предложение». Обращение с этих позиций к особенностям развития песенных жанров в микрорегионах Кумыкии может дать определенные результаты, естественно, лишь при наличии специфических черт в этих микрорайонах в подходах, в оценке разных жанров.

Данная проблема, на наш взгляд, имеющая принципиальное значение в осмыслении микролокальных особенностей в фольклоре этноса, у кумыков специально не исследовалась, это не дает возможности достаточно обстоятельно и аргументированно остановиться на ней.

Сравнение традиционного этикета северных, центральных и южных кумыков при всем общенациональном его единстве показывает и некоторые своеобразные элементы у северных кумыков, которые сближаются с этикетностью северных соседей (адыгов, балкаро-карачаевцев, вайнахов, отчасти ногайцев), а у южных кумыков - с южными соседями (даргинцев, азербайджанцев и др.), что вполне естественно. При этом надо заметить, что у северокавказских народов тип этикета имеет подчеркнуто ритуальный и, если можно так сказать, одновременно «эпизированный», а в целом несколько архаизированный, сдержанно-регламентирующий характер: здесь четко регламентировано, например, кто где должен находиться при ходьбе, езде или застолье (гость - хозяин, старший - младший...), очень четко распределены обязанности, функции каждого участника свадебных, похоронных или иных обрядовых процессий и т.д.

У северных кумыков многое из этого этикета уже трансформировалось, забылось, но все же по сравнению с другими кумыками северные выглядят в этом отношении более «традиционалистичными» и даже «консервативными». Особенно это видно при обращении к похоронной обрядности: чтение молитв - обязательно, здесь чаще проводится и зикр; ни в коем случае не допускается употребление спиртного (у некоторых народов Дагестана заметно проникновение поминок со спиртным); до сих пор во многих северокумыкских аулах неукоснительно отмечают 7, 20, 40, 52 дня и 1 год со дня смерти; сохраняются здесь больше и не совсем, мы бы сказали, удобные обычаи, согласно которым близкие усопшему мужчины плачут, а мать покойного не должна плакать; присутствующие на тазияте - двор, где мужчины выражают соболезнования - не должны быть с расстегнутым воротом, без головного убора, неприлично сидеть положив ногу на ногу, ни в коем случае нельзя курить и т.д. Аналогично строго этикетными до недавнего прошлого были свадьбы, булкъа (помочь), родильные обряды, обычаи примирения кровников и др.

Мы ранее отмечали лучшее сохранение ритуально-мифологической обрядности, фольклора у южных кумыков, и в этом свете сказанное нами чуть выше как будто говорит о противоречии в наших заключениях. Однако нужно учесть следующее обстоятельство: у северных кумыков этикетность как бы тяготеет к северокавказской и кипчакской традиции, в то время как у южных кумыков - к южнодагестанской, отчасти - к огузской, но в большей степени - к древнетюркской. Кроме того, у южных кумыков произошла отмеченная нами выше «лиризация» фольклора. Рассмотрение развития эпических йыров тоже должно проводиться в контексте всей этикетности, всей системы взглядов, традиций в микрорегионах Кумыкии, ибо они так или иначе модулируют, по-своему регулируют и особенности развития тех или иных жанров устно-поэтического творчества.

Отмеченная выше «северокавказская этикетность» в традициях северных кумыков в мужской среде делала абсолютно «приоритетными» эпические и короткие казацкие песни (которые посвящены таким серьезным темам, как патриотизм, героизм, философские раздумья), ибо считалось непристойным «настоящим мужчинам» петь о любви, о любовных страданиях, тем более о «балладном» бессилии, униженности, слабости. Такое отношение, очевидно, усугублялось и влиянием ислама, который, во всяком случае, в осмыслении «неофитов - северян»45 Кавказа запрещал пение нерелигиозных песен в период мюридизма. Нам приходилось встречаться с прекрасными знатоками и в прошлом исполнителями народных песен, в том числе и лирических, которые, состарившись, наотрез отказывались петь, ибо они уже или отмаливали «грехи», или просто побаивались «общественного» осуждения за «несерьезное» поведение» на старости лет.

Эта категория певцов, так же, как и многие представители северных кумыков, с некоторой насмешкой и даже осуждением (хотя и снисходительно-легким) относились к певцам из Центральной и Южной Кумыкии, которые без всякого стеснения, зачастую невзирая на свой солидный возраст, исполняли любовные, юмористические и т.п. песни (правда, при этом те же «северяне» не прочь были послушать их исполнение).

Однако сказанное не означает, что в Северной Кумыкии вообще был поставлен заслон развитию лирики.

Во-первых, молодежи «прощалось» обращение к «несерьезным» песням;

Во-вторых, и это важнее, во время свадеб, других торжеств все их участники как бы отрывались от реальной жизни и «переносились» в мир обрядовый, ритуальный, где уже, можно сказать, действовали другие законы и нормы поведения, позволяющие и даже приветствующие исполнение и лирических песен. Так, у северных кумыков, как отмечалось, особенно сильное развитие получил бурдонирующий многоголосный мужской хор, содержание песен, исполняемых этим хором, было, как правило, любовное, юмористическое, хотя в древности эти хоры, как и однотипные с кумыкскими грузинские, адыгские, карачаево-балкарские, осетинские хороводные песни, по-видимому, были посвящены и другим темам (охота, битва и т.п.);

В-третьих, надо учесть то, что Северная Кумыкия - наиболее близкий к России микрорегион Дагестана, который в силу этого сравнительно рано стал втягиваться в сферу капиталистических отношений, который теснее был связан с городами России и подвергся влиянию урбанизации, что в целом, содействует освобождению фольклора от традиционализма, способствует сложению стадиально новых жанров. В результате Северная Кумыкия одновременно оказалась и районом наиболее раннего сложения жанра сарынов-частушек, юмористических и сатирических песен и других стадиально новых лирических произведений.

Таким образом, картина получается очень сложная, мозаичная, но не хаотичная и в целом укладывающаяся в определенные закономерные пути развития, в общерегиональный контекст эволюции культуры.

Подводя итоги, можно сделать следующие краткие обобщающие выводы.

Вся система жанров кумыкского фольклора, а также их историко-этнографические основы и смежные или синкретичные с устно-поэтическим наследием виды искусства (музыка, танец), как и предметы, так или иначе связанные с искусством (музыкальные инструменты, национальная одежда), носят у кумыков единый общенациональный характер, родственный аналогичным явлениям соседних народов, но обладающий национальным своеобразием. В эту систему органично входит и эпическая поэзия, в которой общенациональное и локально-специфическое преломляются сквозь своеобразие этого жанра: особенностей отражения в нем реальной действительности, специфику поэтики, музыки, форм исполнения и т.д.

Микрорегиональная специфика кумыкской народной поэзии в основных своих чертах органично вписывается в общерегиональные закономерности, сводящиеся вкратце к следующему:

1. По мере продвижения с юга на север в кумыкской поэзии:

а) идет усиление эпических традиций и, наоборот, уменьшение роли элементов лирики;

б) наблюдается в основном уменьшение архаики и сравнительно раннее становление стадиально новых форм и жанров поэзии;

в) вместо исполняемого в один голос хора наблюдается возрастаний роли многоголосного бурдонирующего хора;

г) уменьшаются элементы закавказской, огузско-тюркской, древнетюркской культуры, в частности фольклора, и постепенно возрастают черты северокавказской, кипчако-тюркской. а также стадиально новой культуры;

д) стихосложение кумыкской поэзии тоже подтверждает отмеченную закономерность;

е) у северных и центральных кумыков раньше возникло собственно литературное творчество, что тоже не могло не отразиться на особенностях, на стадиальном типе фольклора.

2. Все эти явления взаимосвязаны, взаимообусловлены, представлены во всех сферах культуры, т.е. являют собою системную эволюцию.

Записи (немногочисленных) текстов песен и мелодий, бытующих только в одном микрорегионе, тоже подтверждают и дополняют все отмеченное выше.

Итак, Северная и отчасти Центральная Кумыкия в целом менее «архаичны», чем южная её часть.

Однако при этом отмечается большая приверженность Северной Кумыкии к традиционализму в иных, возможно, стадиально относительно поздних институтах и типах этикетности: в следовании нормам ислама, при этом с их «отяжелением», с «обременением» как архаично-мусульманскими догмами, так и некоторыми языческими элементами; в подверженности к соблюдению многих норм «северокавказского» типа этикетности (особенно прочно сохранившихся до последнего времени у абхазо-адыгов, карачаево-балкарцев, вайнахов), в некотором сохранении кипчакско-ногайских фольклорно-этнографических элементов.

У южных и отчасти центральных кумыков, как отмечалось, больше законсервирована древнетюркская (видимо, хазарская, в рудиментах, вплоть до гуннской) ритуальность с некоторым взаимовлиянием с азербайджанско-теркеменскими и даргинскими фольклорно-этнографических элементами.

Примечания

1 Аджиев А.М. Народная эпическая поэзия кумыков: дис. ... канд. филол. наук. Махачкала, 1971; Он же. Героико-исторические песни кумыков. Махачкала, 1971; Он же. Дальние дороги песни. Махачкала, 1977; Он же. Кумыкская народная поэзия. Махачкала. 1981; Он же. У золотых родников. Махачкала, 1991; Он же. Традиционный фольклор народов Дагестана. М„ 1991. С. 19-123; Он же. Устное народное творчество кумыков. Махачкала, 2005; Он же. Специфика, связи и типология кумыкского песенного фольклора в историческом освещении. Махачкала, 2008 и др.

2 Халипаева И.А. Мифологическая проза кумыков. Махачкала, 1993.

3 Аджиев А.М. Дальние дороги песни. С.81-93.

4 Там же. С. 74-80.

5 Зап. поэт А.-К. Зелимханов от А. Гамзаева в с. Алходжакент Каякентского района РД (Рукоп. фонд ИЯЛИ ДНЦ РАН. Ф.9. Оп.1. Д.389. С. 245-248); Зап. П. Камалов от Гамзата в с. Гаша того же района в 1971 году.

6 Содержание песни вкратце сводится к следующему: герой ранен, посылает весть домой, подоспевает жена, причитает... Эта песня особенно близка к «Йыру о казаке Тонайбия из Кумторкалы».

7 В нашем распоряжении имеется около 10 записей произведений об этих событиях, осуществленных в основном в Эндирее и окрестных селах (Рукоп. фонд ИЯЛИ. Ф. 9. Оп.1. Д. 138, 140, 145, 164, 353, 389).

8 Аджиев А.М. Исторические песни кумыков // Рукоп. фонд ИЯЛИ. Ф. 3. Оп.1. Д. 4424. С. 35-57.

9 Во-первых, к периоду Кавказской войны вся Кумыкия уже была практически колонизирована, обложена множеством русских крепостей; в такой ситуации, тем более на открытой «всем ветрам» равнине, вступать в войну с тысячекратно превосходящими силами России было практически невозможно; во- вторых, для Кумыкии война против царских завоевателей в XIX веке в целом была бы анахронизмом, ибо здесь эта война началась более чем на 200 лет раньше. В 1605 году Эндиреевекий князь Султан-Мут разгромил русские войска. Н.М. Карамзин писал: «Сия битва... на 118 лет изгладила следы Российского владения в Дагестане». (Карамзин Н.М. История государства Российского. СПб., 1845. Кн. 3. Т. 11. Гл. 1. С. 43).

10 Аджиев А.М. Кумыкские исторические песни. С. 7-34.

11 Там же. С. 93-102.

12 В материалах А. Аджаматова, хранящихся в рукописном фонде ИЯЛИ ДНЦ РАН (Ф. 9. Оп. I. Д. 145), в основном содержатся эпические жанры.

13 Къумукъланы йыр хазнасы (Сокровищница песен кумыков). Махачкала, 1959. С. 131-135.

14 См.: Рукоп. фонд ИЯЛИ ДНЦ РАН. Ф. 9. Оп. 1. Д. 351, 353, 389 и др.

15 Здесь мы вынуждены обойти брагунских и моздокских кумыков из-за крайне слабой собирательской работы в этих микрорегионах.

16 Традиционный фольклор народов Дагестана. С. 13-18.

17 Там же. С. 13-18.

18 Северная Кумыкия входила в шамхальство, но и после отпочкования от него бийликов (княжеств) связь с шамхальством не прерывалась.

19 Слово «возникновение» не очень удачно для использования здесь, однако, имея в виду, что в фольклоре локальная специфика не создается специально, а именно появляется непроизвольно, спонтанно, мы сочли его использование приемлемым.

20 Гаджиева С.Ш., Аджиев А.М. Похоронный обряд и причитания кумыков // Семейный быт народов Дагестана. Махачкала, 1980. С. 47-66.

21 Халипаева И.А. Указ.соч. С. 47.

22 Там же. С. 50.

23 Там же. С. 51-52.

24 Рукоп. фонд ИЯЛИ ДНЦ РАН. Ф. 9. Оп. 1. Д. 371. С. 54.

25 Зап. нами в с. Башлыкент Каякентского района в 1970 году от 50-летнего Н. Шерипова. Другой вариант - там же и в том же году от 65-летнего А. Чакаева // Рукоп. фонд ИЯЛИ ДНЦ РАИ. Ф. 9. Оп. 1. Д. 371. С. 111-116.

26 Записано Аявом Акавовым в 1945 г. от Марьям Мусаевой. В примечании А. Акавова сказано, что, согласно информации М. Мусаевой, произведение сочинено «одним чабаном».

27 Зап. башлыкентец А. Курбанов от 48-летней домохозяйки Г. Курбановой.

28 Есть, правда, такмак «В тёмном лесу много темного», истоки которого восходят к ритуально-мифологическому пласту творчества, но такие такмаки все же редки (см.: Аджиев А.М. Жанр кумыкских четверостиший-частушек «сарын» и «такмак» // Жанры фольклора народов Дагестана. Махачкала 1979. С. 26-48.)

29 Зап. писатель и ученый-языковед Ибрагим Керимов. Текст взят нами из материалов редакции журн. «Тангчолпан» и опубликован в сб. «Къумукъланы йырлары». С. 607-610.

30 Къумукъланы йыр хазнасы. С. 131-135, 225.

31 Аджиев А.М. Многообразие и единство в фольклоре народов Северного Кавказа // Семейно-обрядовая поэзия народов Северного Кавказа. Махачкала, 1985. С. 15-25.

32 Зап. проф. ДГУ Дж. М. Хангишиев в с. Алходжакент Каякентского района от А. Азизова.

33 Зап. Аткай // Рукоп. фонд ИЯЛИ ДНЦ РАН. Ф. 9. Оп. 1. Д. 145. С. 154-

34 Стеблева И.В. Поэзия тюрков VI-VIII веков. М., 1965. С. 29-30.

35 Наиболее удачной и достаточно обстоятельной работой в этом плане представляется кандидатская диссертация Ф.Р.Алиевой «Песенное стихосложение карачаевцев и балкарцев» (Махачкала, 1995).

36 Неслучайно в народе бытуют произведения, показывающие силу воздействия на кумыков искусной игры на агач-кумузе. В одном из них повествуется о следующем: искусный кумузист приехал в гости к другу, но его не оказалось дома; увидев висевший на гвозде кумуз друга, гость взял и сыграл танцевальную мелодию; жена друга, месившая тесто, под влиянием этой музыки, сама не осознавая, что делает, подняла вверх руки, и не замечая свисающие с рук и падающие на пол кусочки теста, стала танцевать, после чего эта мелодия стала называться «мелодия, заставившая стекать вниз тесто» («хамур агъыздыргъан кюй). На агач-кумузе исполнялись мелодии, успокаивающие такие боли, которые не могло успокоить ничто другое: от костного нарыва («Мелодия от костного нарыва» - «Чартламаны кюю»), от тяжелой раны (по преданию, в частности, Й. Казак мог играть эту мелодию), и даже была мелодия, от исполнения которой якобы лопнул балон («Балон чартлатгъан кюй): когда искуснейший игрок на кумузе сыграл ту мелодию, якобы лопнул пустой стеклянный балон, находившийся в нише. Кумузу «доверялось» выразить даже то, что невозможно было сделать словом: невеста узнала, что её жених был коварно убит в день их свадьбы, она вышла на веранду и сыграла мелодию, услышав которую старцы узнали о случившемся («Мелодия о гибели нареченного» - «Гелешмиши ольген кюй»); когда в 30-е годы ссылали в Сибирь кулаков, некий Анварбек на перроне сыграл мелодию, от которой навзрыд плакали все; в годы Великой Отечественной войны, когда у многих был траур по погибшим, в Утамыше, например, свадьбу справляли без гармоники, танцев и песен, а лишь играя на агач-кумузе и молча хлопая в ладоши. Агач-кумуз - это в основном «инструмент мужества», поэтому на нем в прошлом традиционно играли мужчины. А вот притча: русский царь послал лазутчика в Кумыкию, узнать много ли у кумыков воинов и оружия; лазутчик вернулся к царю и сказал, что и того, и другого у кумыков мало, но их победить невозможно, если предварительно не разбить их кумуз, т.е. если не сломить их дух. (Из наших записей разных лет. См. Рукоп. фонд ИЯЛИ).

37 Знаменитый турецкий путешественник XVII в. Э. Челеби писал: «И вослед улу-бей-хану (Эндирея. - А.А.) [музыканты] играли на рогах, зурнах, ханских литаврах, карнаях Афрасиаба, барабанах Искандера, на эмирских тамбурах и бубнах». (Челеби Э. Книга путешествия. Вып. 2. М., 1979. С. 112).

38 Семенов Н. Туземцы Северо-Восточного Кавказа. СПб., 1895. С. 348.

39 Об этом см.: Аджиев А.М. Дальние дороги песни. С. 94-100.

40 Лет 30 тому назад нам довелось быть свидетелем реакции сидящих в зале нескольких студентов-аварцев, которые, слушая многоголосое пение хора стариков из Чиркея (кажется, один из немногих, если не единственный аварский населенный пункт, где ещё сохранялось традиционное многоголосное пение), бросили реплику: «Что это они - как чеченцы поют!» - частный, но, думается, показательный факт.

41 Рассказывают, что Татаму Мурадову, помогавшему в создании хорошо известного ныне мужского хора в Чароде, пришлось затратить немало усилий, чтобы приучить участников хора к традиционному многоголосию - они непроизвольно переходили к пению «в один голос». (Коркмасова М. Музыкальная культура // Возрождение. Кумыки. 1999. № 5. С. 72).

42 Мать моя, Аджиева Мукминат, рассказывала, что в её молодости эндиреевские мужчины, идя на свадьбу, бывало, еще с улицы начинали хоровое пение, и люди на свадьбе уже по манере пения узнавали их.

Известно также, что мужской хор под руководством народного поэта Дагестана, уроженца Аксая Абдуллы Магомедова занял первое место на зональном фестивале художественной самодеятельности Северного Кавказа.

43 Песни в их исполнении имелись в записях Даградио. Нам удалось записать исполнение лишь одним из братьев Кочкаровых с участием других посторонних певцой, которыми Кочкаров остался очень недоволен, ибо те не во всем сохраняли традицию, переходили на современную «интернациональную» манеру пения.

44 В наше время, когда получили широкое распространение радиотелевещание, кино и видео, эти процессы вообще особенно усилились, а на равнинной части Дагестана, где произошло «вавилонское» смешение народов, их культур, языков, это приняло такие гипертрофированные формы, что теперь даже трудно назвать, какие современные мелодии изначально принадлежали какому народу. «Бульдозерная» политика пресловутой ускоренной интернационализации при непринятии соответствующих мер ныне угрожает превратить Дагестан в безликое «месиво», «винегрет» из некогда неповторимо оригинальных и прежде всего этим самоценных культур.

45 Поскольку распространение ислама в Дагестане в основном шло с юга, а также при учете того, что северные соседи кумыков (чеченцы, карачаево-балкарцы, адыги) приняли ислам после дагестанцев и не без влияния последних (а значительная часть осетин вообще не приняла мусульманство), то можно допустить, что северные кумыки приняли эту религию позднее других кумыков. Неофиты, во всяком случае, судя по северным кумыкам и особенно чеченцам, по-видимому, становятся более ревностными приверженцами новой религии.


Проблемы этнолокального своеобразия в фольклоре народов Дагестана. Махачкала, 2011. С.46-79.

Размещено: 21.05.2012 | Просмотров: 3829 | Комментарии: 0

Комментарии на facebook

 

Комментарии

Пока комментариев нет.

Для комментирования на сайте следует авторизоваться.