Кумыкский мир

Культура, история, современность

Легенды и сказания кумыков

[журнал "Этнографическое обозрение" за 1905 год]

Предлагаем нашим читателям первую из двух статей А.С. Шемшединова в «Этнографическом обозрении» за 1905 и 1910 годы. Ксерокопию страниц журнала предоставил Юсуп Идрисов. Распознавание текста и приведение к современной орфографии выполнил Sadr.

фото

I.

В двадцатых годах прошлого столетия, в эпоху войн на Кавказе, недалеко от слободы Хасавъ-Юрта находилось большое кумыкское селение Эски-Яксай, рядом с нынешним Герзель-аулом. В некотором расстоянии от него, на высоте, командующей над окружающею местностью, ютилась небольшая русская крепостца с башней и с незначительным гарнизоном. Мирное селение, верноподданное России, служило ей базисом, как и многие другие пункты, в военных действиях против горцев Кази-Магомы, Гамзата, а впоследствии и Шамиля. Полчища Кази-Магомы неоднократно совершали набеги на это селение, как и на другие, за его верноподданичество России.

Однажды, в Эски-Яксай приехал какой-то генерал, по всей вероятности, командированный из Тифлиса или Владикавказа для ревизии крепостей и укреплений, и потребовал себе конвой от местных жителей для сопровождения его в дальнейшем следовании через Хасавъ-Юрт в Андреевское селение. – В конвое, состоявшем из почтенных и уважаемых туземцев селения, находился и некий Очар-аджи – человек положительного ума, пользовавшийся общею любовью и уважением за свою храбрость, честность и прямоту.

В дороге генерал обратил внимание на этого человека, который своим корректным поведением, независимым характером и отсутствием лести импонировал не только своим товарищам, но и ему, генералу. Личность эта «его превосходительству» не понравилась, и он, пользуясь своим официальным положением, начал его всячески задевать и поддразнивать. – Очар-аджи через переводчика смело парировал генералу. Последний, взбешенный, разразился по адресу Очар-аджи самою неприличною, площадною бранью. Очар-аджи посоветовал генералу умерить свой пыл и просил его быть вежливым, так как в лицах его свиты, как и в лице самого Очар-аджи, он имеет дело с наиболее уважаемыми представителями селения, в жилах которых течет кровь старинных князей, их прежних повелителей.

Генерал не нашелся, что сказать, и умолк, глубоко затаив злобу. Обревизовав укрепление в Андреевском ауле, генерал возвращался обратно в Эски-Яксай. К Очар-аджи он больше уже не придирался. Прибыв в Эски-Яксаевское укрепление, он сделал распоряжение, чтобы в укрепление явились представители селения, от каждого дома по одному человеку и без вооружения.

На следующий день все эти лица, сняв с себя оружие, постоянно ими носимое, отправились, согласно распоряжения генерала, в укрепление. Среди них был и Очар-аджи, но, чувствуя на этот раз недоброе для себя, он спрятал за поясом под абой (халат, носимый хаджи, т.е. совершившими паломничество к мусульманским святыням Мекки и Медины) небольшой кинжал. – Когда все туземцы собрались во дворе укрепления, генерал стал осыпать всех их бранью по поводу поступка Очар-аджи и, обращаясь исключительно к нему при собравшейся массе народа, он вновь стал оскорблять его циничною бранью. Не выдержал Очар-аджн такого поношения, глумления над своей личностью и личностью своих соотечественников и, подойдя вплотную к генералу, вонзил кинжал ему в живот. Генерал, успев только крикнуть солдатам «бей всех», упал замертво. Моментально были заперты крепостные ворота, и началось поголовное избиение войсками безоружных туземцев. Немногие из них уцелели в этой бойне. Гарнизон, не довольствуясь этим, стал бомбардировать из укрепления и самое селение, где оставались в это время большею частью женены и дети. Пожар охватил селение.

После рассказанного нами трагического сообщения селение долго не просуществовало, и оставшиеся жители целиком переселились в нынешний Яксай – большое кумыкское поселение в 18-ти верстах от слободы Хасавъ-Юрта, который, таким образом, является «янгы» Яксаем (новым Яксаем) в противоположность «Эски Яксаю» (старому Яксаю). – О прошлом Эски-Яксая и о печальной участи, постигшей его, до самого последнего времени продолжали еще свидетельствовать полуразрушенная башня укрепления, развалины домов и немногие ветераны, раненые в этом побоище, а теперь, кажется, начинают исчезать и эти последние следы.

II.

В эпоху, предшествовавшую покорению Крыма, происходило следующее событие. В один прекрасный день к гавани Хаджибея – нынешней Одессы – причалил корабль с мусульманскими паломниками, возвращавшимися из Мекки и Медины.

Среди паломников был один хаджи, родом из селения Таргу, возле современного города Темир-хан-Шуры. При выходе на пристань и в страшной давке и сутолоке, начавшейся при разгрузке корабля, у этого хаджи были украдены все вещи и деньги. Оставшись совершенно без всяких средств, он кое-как добрался до ближайшего аула и явился в дом одного знатного крымчака, которому рассказал о несчастии, постигшем его на пристани, и о крайне безвыходном положении, в котором он очутился.

Крымчак и его семья приняли в нем самое горячее участие и оказали радушное гостеприимство. Они уговорили хаджи гостить у них до прихода оказии туземцев с Кавказа, которая посещала Крым ежегодно для закупки войлока и всевозможных продуктов. Хаджи остался. Хозяин старался всячески развлечь его: устраивал для него вечеринки, пиры, показывал ему хутора свои, табуны лошадей. Однажды, когда крымчак отправился на хутор, хаджи остался дома; красивая жена крымчака стряпала обед. Сидя возле очага, она месила на столе тесто и скалкой развертывала его. Хаджи, пленившись формами её тела, слегка дотронулся рукой до её руки; она отстранила его, ударила скалкой по голове и слегка ранила. Хаджи, конечно, тут же раскаялся в своем поступке; сожалела и жена крымчака, что причинила гостю такое огорчение (личность гостя на Востоке священна), прекрасно понимая, что с его стороны это был лишь минутный необдуманный порыв страсти; она перевязала бережно рану хаджи, уверив его, что о случившемся ничего не скажет мужу. Когда хозяин вернулся домой и увидел своего гостя с перевязанной головой, он удивился и спросил его о случившемся. Хаджи ответил, что, входя в дом со двора, он поскользнулся на пороге и, падая, ударился головой о железную скобу двери. То же самое подтвердила и жена хозяина. Последний не поверил и, несмотря на неоднократные вопросы и угрозы, не мог выведать от жены правды. Через месяц пришла оказия с Кавказа. Пока туземцы делали закупки, крымчак старательно заготовлял для хаджи все необходимое на дорогу. Приказал своим домашним сшить для него несколько новых костюмов, прекрасную шелковую абу, барашковую шапку (папаху) с чалмой, подарил ему двух чудных лошадей, со всею сбруей, снабдил его подарками для семьи и дал ему на дорогу 500 рублей денег. Оказия была готова к отъезду. Крымчак поручил хаджи оказии, прося купцов доставить его здравым и невредимым на родину. Таким образом, хаджи, сопутствуемый самыми лучшими пожеланиями, покинул дом гостеприимного крымчака, благословляя судьбу, приведшую его в дом этого доброго и благородного человека.

Прошло восемнадцать лет. Крым был покорен. Дальнейшие события происходят в эпоху, последовавшую за покорением Крыма. Это была тяжелая пора. Бедствия и ужасы войны, как это бывает везде и всюду, со всею силою обрушились на мирное, беззащитное население. Пожары, плен, продажа в рабство и полное обнищание народа – таковы были результаты этих тяжелых событий.

В ауле Суюнч (ныне гор. Грозном) армяне на базаре продавали целую партию крымчаков, мужчин, женщин и детей. Различные торговые операции привели в Суюнч и нашего таргинского хаджи, ставшего к этому времени уже богатым купцом. Прохаживаясь по рынку, он остановился против одной партии крымчаков, пораженный чертами лица одного мужчины, – они были ему знакомы. Он безусловно видел этого человека, но где и когда, не мог припомнить. Вглядевшись пристально, он признал в нем того богатого крымчака, который когда-то так радушно принял его в своем доме в тяжелые минуты его жизни, и слезы ручьями полились из глаз хаджи при виде его теперь в таком положении. Крымчак не обращал на него внимания; одетый в какие-то лохмотья, он смиренно ожидал, пока кто-нибудь его купить. Без сомнения, жизнь раба в чьем-либо доме ему казалась более завидною, чем это тягостное странствование по рынкам различных местностей в лохмотьях, впроголодь и под кнутами этих бездушных армян.

Хаджи подошел к армянину и, не торгуясь, купил у него этого крымчака. Последний, довольный тем, что купил хаджи, значить, человек богобоязненный, добрый по наружности и, по-видимому, богатый, с радостью последовал за ним. Тогда только хаджи спросил крымчака – не узнает, ли он его? Тот отвечал отрицательно. И когда хаджи назвал себя и объяснил ему, что он тот самый хаджи, которого он когда-то приютил, крымчак узнал его и, печально понурив голову, рассказал ему о несчастии, которое его постигло: он лишился семьи, детей, которые так же, как и он, были проданы в рабство, всего, всего имущества и достояния, – одним словом, всего того, свидетелем чего был когда-то сам хаджи, и благодарил Бога, что становится рабом не постороннего человека, а его, хаджи. Обиженный хаджи ответил ему, что он не забыл той услуги, какую тот оказал ему когда-то, и что не рабом его он будет, а лучшим другом. При этом он приказал своим людям одеть, накормить его и относиться к нему с таким же почетом и уважением, как к самому хаджи. Через два дня хаджи отправил крымчака в свой таргинский аул, наказав слугам передать его семье, что присланное лицо – его лучший друг и чтобы он был принять подобающим образом. Сам хаджи остался в селе для закупок. Из аула Суюнч хаджи направился по торговым делам в город Кизляр.

Здесь на ярмарке он вновь наткнулся на партию крымчаков, которых так же, как и в ауле Суюнч, продавали в рабство. Счастье, по-видимому, сопутствовало хаджи: в группе женщин он распознал жену крымчака и немедленно же купил ее. Когда он назвал ей себя, она горько заплакала и сообщила ему обо всем, что произошло с ними со времени их встречи, и о том ужасном горе, которое обрушилось на всю их семью. Хаджи успокоил ее и отправил, как перед тем её мужа, в свой аул, не сказав ей ничего о покупке её мужа. Наконец, через неделю приехал в свой аул и хаджи. Семье своей он не счел пока нужным говорить о том, кто именно были присланные люди. Недели две жили супруги-крымчаки, совершенно разъединенные, но под одним кровом, – он в мужской половине дома, а она в женской, не терпя ни в чем недостатка, окруженные любовью и ласкою всей семьи хаджи, но тем не менее оба они, убитые горем, страшно грустили, совершенно не предполагая, что в данную минуту живут под одним кровом.

Однажды в дружеской беседе семьи хаджи спросил жену крымчака, – нет ли у нее желания выйти замуж и что он бы мог найти ей прекрасного мужа. Та ответила, что очень благодарна ему за предложение устроить её судьбу и за оказанное ей гостеприимство, так как всего этого она совершенно не заслужила, как его рабыня, но что для нее еще до сих пор слишком ощутительна разлука с мужем и детьми. Но хаджи настаивал и она принуждена была согласиться. С другой стороны, хаджи стал делать предложения крымчаку жениться. Последний привел те же мотивы, что и его жена, но тоже уступил настойчивым просьбам хаджи. После того как последовало взаимное согласие, в одну ночь, хаджи отправил крымчака в женскую половину дома, в комнату его жены. При входе его впотьмах та испугалась и спросила, кто он, такой?

Он объяснил ей, что явился, исполняя настойчивое желание хаджи, но что ему лично совершенно не до того, и стал рассказывать ей все, что случилось с ним.

По мере того как он рассказывал, она все более и более поражалась сходством событий в их судьбе и, со своей стороны, сама начала рассказывать о своей жизни. Этот мужчина по судьбе своей удивительно напоминал ей мужа, и она недоумевала. То же самое казалось и ему, – она поразительно напоминала ему его жену. Супруги, все время беседовавшие впотьмах, зажгли свечи. Присмотревшись, узнали друг друга, бросились в объятия и горько залились слезами.

Стоявший тут же у дверей, хаджи вошел в комнату и стал рыдать вместе с ними.

Вся семья хаджи, узнавши о происшедшем, плакала слезами радости, сочувствуя обоим супругам и их неожиданному свиданию. Приглашенный кадий вновь обвенчал супругов. Счастливые супруги в течение месяца жили вместе.

Хаджи предложил крымчаку поселиться у него навсегда и объявил ему о своем бесповоротном решении отдать ему половину всего своего имущества. Крымчак благодарил его за оказанное ему благодеяние, но его предложения не принял и просил отпустить его с женой обратно на родину. Хаджи на это никак не мог согласиться, напротив, еще хотел дележ своего имущества оформить торжественным актом.

Для этого в один прекрасный день он пригласил в свой дом кадия, муллу, почетных стариков и знатнейших туземцев аула. Когда гости уселись и вся семья была в сборе, хаджи объявил кадию, что он решил половину всего своего достояния – денег, движимого и недвижимого имущества – принести в дар крымчаку и что он пригласил его и всех присутствующих для того, чтобы этот дележ торжественно оформить письменным актом.

Кадий ответил, что имущество его и на то его добрая воля и что по закону шариата никто таковому его желанию препятствовать не может. Тогда крымчак ответил, что он ни за что не согласится на такой дележ и на основании вот каких соображений: он, купленный раб, только потому, что оказал когда-то хаджи простой акт гостеприимства, обязательный для каждого мусульманина, теперь врывается в его семью и становится претендентом на половину его состояния; таким поступком он обделил бы всех законных наследников хаджи в лице его жены, пяти сыновей и четырех дочерей и что, помимо этого, вся аульная община, если бы он даже взял предлагаемое, сочла бы хаджи человеком нетактичным и неблагоразумными Такой умный ответ поразил всех присутствующих, но хаджи настаивал на своем и, обращаясь в отдельности к каждому члену семьи – жене, сыновьям, дочерям, спрашивал их, имеют ли они что-нибудь против такого дележа. Все выразили полное согласие. Но крымчак стоял на своем и окончательно объявил, что он возьмет только двести рублей, помимо самого необходимого для дороги, и при этом прибавил, что если он, располагая этими деньгами, не в состоянии будет собственным трудом устроить свою жизнь, то он не устроит ее в том случае, если бы располагал несколькими тысячами рублей.

Этот ответ привел окончательно в восторг присутствующих, и кадий первый стал восхвалять трезвый и благородный образ мыслей крымчака и посоветовал хаджи более не настаивать. Хаджи принужден был уступить и по случаю отъезда его добрых гостей устроил великолепное торжество. Через несколько дней все было готово к отъезду. Арбы ожидали супругов-крымчаков. Кадий читал напутственную молитву. Толпа благоговейно молилась. Наконец, кортеж двинулся в путь, сопровождаемый наилучшими пожеланиями.

Наш певец закончил свое повествование, говоря: «таковы были люди в доброе старое время, так умели они любить ближних, входить в их нужды и высоко ценить оказанные услуги».

И обращаясь к нам, слушателям, задал вопрос: «кто же из героев сказания, по нашему мнению, выше и по образу мыслей и поступком – хаджи или крымчак?

III.

Во время одного из победоносных нашествий Мамаю предстояло с его конницей пройти через море Эдиль (река Волга, которая очень часто в сказаниях фигурирует в качестве моря). Дело было ночью. Мчавшаяся во всю прыть масса всадников с Мамаем во главе влетела прямо в бушующие волны моря. Мамай (сказание представляет его благочестивым до святости мусульманином, великодушным, щедрым и храбрым воином) совершил дуа (молитву), щелкнул бичем, – волны моря неожиданно разверзлись, и перед воинами открылся ровный, песчаный путь, по которому они немедленно и двинулись. Пройдя некоторое пространство по дну моря, Мамай и его спутники наткнулись на целые глыбы камней. Мамай посоветовал своим спутникам не брезгать этими камнями и взять из них сколько может каждый воин; при этом он присовокупил, что как взявшие из этой глыбы, так и не взявшие впоследствии одинаково раскаются. Каждый воин по мере возможности взял из этой глыбы камней и наполнил ими карманы халата и шаровар. Море было пройдено. Начинало уже светать. Мамай со своими спутниками расположился на берегу моря для совершения утренней молитвы. После молитвы Мамай объявил своим спутникам, что взятые ими камни были ничем иным, как золотом. Тогда спутники Мамая стали шарить в карманах и оправдались слова Мамая, сказавшего, что как взявшие из этой глыбы камней, так и не взявшие одинаково раскаются; одни сожалели, что ничего не взяли из этой глыбы, приняв ее за кучу простых камней, другие – что взяли и в дороге побросали, находя их обременительными носить в карманах, наконец, взявшие и сохранившие у себя эти камни сожалели, что взяли слишком мало. Тогда все воины приступили к Мамаю, прося его на обратном пути вновь провести их тою же дорогою через море. Благочестивый повелитель возразил им, что подобные события не повторяются и что Провидение, снисходя к их набожности и благочестивым подвигам, совершенным ими, в этот раз явно выразило перед ними свою святую волю.

IV.

В селении Эндрей жил в одно время уважаемый всеми кумык-уздень (потомственный дворянин) по имени Кулемес-Иса. Кулемес – это было его прозвище, – слово – в переводе на русский язык означающее «несмеющийся» – данное ему на том основании, что его никогда никто не видел смеющимся. Однажды, уезжая из дому по делам, он объявил своей жене, что в отлучке пробудет около месяца и чтобы она не беспокоилась о нем. Отправившись из Эндрея в селение Аксай, он, вследствие непредвиденных обстоятельств, принужден был раньше времени вернуться обратно домой. При выезде из селения Аксай в пути его нагнал какой-то всадник – молодой человек молодцеватой наружности. После первых же слов приветствия молодой человек не долго думая и, не зная с кем имеет дело, с нахальной развязностью заявил, что едет в селение Эндрей, чтобы покутить и повеселиться в обществе своей любовницы, жены некоего кумыка, по имени Кулемеса-Исы. Кулемес-Иса был поражен, услыхав такое заявление, но моментально овладел собой, ни один мускул не дрогнул на его лице, более того он даже одобрил намерение молодого человека. Последний предложил Кулемес-Исе быть его попутчиком, но Кулемес-Иса отклонил его предложение, ссылаясь на усталость своей лошади, вследствие которой он мог ехать только шагом. Юноша, простившись с ним, лихо поскакал вперед. Кулемес-Иса приехал в Эндрей после заката солнца. Незадолго перед тем муэдзины с вершин минаретов провозгласили час вечерней молитвы. Селение спало мирным сном. Кулемес-Иса не поехал к себе домой, а отправился к местному князю, с которым состоял в отношениях молочного родства (о смысле и значении этого родства я говорил уже в предыдущих очерках). Князь сидел в «кунацкой» (в домах знатных и состоятельных кумыков это нечто в роде приемной залы, убранной, конечно, в восточном вкусе) и с кем-то беседовал. В ожидании ухода этого посетителя Кулемес-Иса медленными, неторопливыми шагами направился к своему дому, находившемуся в недалеком расстоянии от княжеского двора. Не входя в дом и стоя у запертой ставни, он стал наблюдать в щелку за тем, что происходило в комнате: его жена и молодой человек, которого он встретил в дороге, сидели на полу на коврах, перед ними был накрыть стол со всевозможными блюдами яств и сластями, они вели оживленную любовную беседу. Он стоял неподвижно, глядя на эту сцену; затем медленными шагами, погруженный в свои думы, вновь вернулся в княжеский дом. Посетитель, с которым беседовал князь все еще не уходил. В ожидании его выхода Кулемес-Иса стал прохаживаться по обширному княжескому двору мимо окон: к коновязи посреди двора была привязана его нерасседланная лошадь, в глубине двора виднелся ряд конюшен. В одном окне, в женской половине дома он увидел такую сцену: один из рабов-служителей, статный юноша, изящной ногайкой с ручкой в серебряной оправе преисправно наносил удары молодой, красивой жене князя. При каждом ударе она визгливо смеялась, нисколько не думая отстраняться от него. – Невеселые мысли бродили в уме Кулемеса-Исы: не завидовал он князю; князь, оказывается, нисколько не подозревая об этом, был также несчастен в семейной жизни, как и он, – их жены одинаково изменяли им и делили свои ласки с другими, посторонними людьми. Вернувшись со двора, он наконец вошел в кунацкую; в это время как раз выходил и засидевшейся посетитель. Князь очень обрадовался приходу Кулемеса-Исы и вдвоем они стали дружески беседовать. О виденной им сцене Кулемес-Иса пока не считал нужным говорить князю. Через некоторое время князь пригласил Кулемеса-Ису, на правах родственника, в женскую половину дома. При входе их, жена князя встала со своего места, (у кумыков, как и на всем мусульманском да и немусульманском Востоке правила приличия и хорошего воспитания обязывают женщин оказывать мужчинам те же знаки внимания и уважения, какие оказывают мужчины, согласно с теми же правилами, слабому полу в христианской Европе) раб почтительно остановился в дверях; затем по знаку, данному князем, он принес ему кувшин и таз и помог умыться. Взявши полотенце висевшее тут же, князь вытер им руки и, заигрывая с женой, ударил её слегка полотенцем по лицу – та вдруг разревелась. Кулемес-Иса, никогда до сего времени не смеявшийся, вдруг рассмеялся. Князь, пораженный, глядел на него, чувствуя, что случилось что-то недоброе. Тогда Кулемес-Иса, с гневом обращаясь к княгине, сказал: «подлая развратница! Полчаса тому назад, когда этот раб стегал тебя ногайкой, ты смеялась и жеманилась, а теперь, когда твой муж слегка дотронулся полотенцем до твоего лица, ты ни с того ни с сего разревелась». Княгиня бледная, дрожа от страха, не могла промолвить ни слова. При этих словах раб хотел выйти из комнаты, но Кулемес-Иса строгим жестом остановил его и, обращаясь к князю, сказал: «мой князь, разреши мне снести голову с плеч этого негодяя!» Князь немедленно дал свое согласие, вполне уверенный, что раз Кулемес-Иса требует этого, значить он имеет на то основание. Кулемес-Иса туг же снесь голову с плеч презренного раба. Князь тогда спросил у Кулемеса-Исы, – как он поступит с княгиней. Кулемес-Иса ответил, что когда она впервые еще невестою, во главе свадебного кортежа приехала в дом князя, он – Кулемес-Иса, внес её, завернувши в шубу, бережно на руках из экипажа в её покои [У кумыков, как и у большинства кавказских горцев, свадебное торжество происходит в доме невесты и на этом торжестве жених ни в коем случае не присутствует, – он ожидает невесту дома. Затем, через несколько дней свадебный кортеж с невестой и с её избранными подругами, сопровождаемый огромной свитой всадников, направляется в дом жениха, – будет ли то в том же селении или в другом. По приезде невесты в дом жениха, один из ближайших родственников последнего, вносит ее бережно на руках, предварительно завернувши в шубу, в её покои. Затем свадебное торжество продолжается уже в доме жениха.], он внес её через двери, теперь вышвырнет её в окно и с этими словами, подойдя к ней, он взял её на руки и вытолкнул в окно. [Такой способ практикуется обыкновенно в том случае, когда в первую же свадебную ночь жених убеждается, что его невеста не была девственницей и таким образом он изгоняет ее навсегда из своего дома]. Проделавши все это молча, Кулемес-Иса вместе с князем возвращается обратно в кунацкую и, объясняя свой поступок с княгиней и рабом, подробно рассказывает ему сцену, свидетелем которой он был перед приходом к нему. Князь вполне одобряет его поведение. Только тогда Кулемес-Иса сообщает о своей встрече в дороге с молодым человекомь, ехавшим в Эндрей в гости к его жене и о той сцене прекрасного времяпрепровождения влюбленных, которую он наблюдал в своем доме и предлагает князю пройти вместе с ним туда, – посмотреть что там творится. Князь и Кулемес-Иса молча направляются к соседнему дому и подходят к той же скважине в ставне: влюбленные заканчивали ужин, слуги убирали со стола; молодой человек обнимал жену Кулемеса-Исы, целовал ее, – безумные оргии были в полном разгаре. Спустя некоторое время они медленными шагами возвращаются к княжескому дому. Задушевная их беседа длится до рассвета. Кулемес-Иса объявляет князю, что, покончивши с одной семейной драмой, он должен обратиться к другой, в своей собственной семье, и дает ему слово, что он не позволит молодому человеку миновать моста Аджрык, что между Хасавъ-Юртом и Аксаем, и в смертном поединке с ним или погибнет сам или убьет своего соперника. Незадолго до рассвета Кулемес-Иса снова отправляется в свой дом: – он замечает издали, как его жена со свечой провожает молодого человека в дорогу. Он дает юноше возможность проехать вперед, затем садится на своего коня и едет за ним в некотором отдалении, чтобы не потерять его из виду. После двухчасовой езды молодой человек подъезжает к мосту Аджрык. Кулемес-Иса его нагоняет, приветствует и объявляет ему, что он тот самый Кулемес-Иса, к жене которого он отправлялся накануне и с которой он так восхитительно провел эту ночь. Теперь он предлагает ему приготовиться к поединку, так как явился сюда для смертного боя или убить его или погибнуть самому. Юноша растерялся, не мог промолвить ни слова. Трижды Кулемес-Иса повторил слова предупреждения, но юноша не двигался. Кулемес-Иса ему тут же, как накануне рабу, сносит голову с плеч. – Возвратившись в Эндрей, он приезжает в свой дом, расправляется с женой так же, как в прошлую ночь с княгиней, и выгоняет её навсегда из своего дома. Тем временем к князю явились родственники изгнанной княгини, требуя объяснения такового с ней обхождения. Князь возразил, что во все это дело вполне посвящен Кулемес-Иса и что он даст им надлежащие объяснения. Вскоре приехал Кулемес-Иса и все дело объяснилось. Родственники княгини, вполне удовлетворенные объяснениями, данными Кулемес-Исой, и даже одобрив его поведение во всем этом деле, вернулись по домам. Сказание о поступке мужественного и благородного Кулемеса-Исы, переходя из уст одного поколения в уста другого, вызывает в народе особенно в наше время – в эпоху повсеместного падения нравов, чувства высокого удивления к этому суровому и неумолимому борцу старинных традиций Востока в области строгой морали и нравственности.

V.

В Дагестане, в давние времена, в пещере, на вершине горы, возле небольшого аварского аула, жил отшельником благочестивый муж. Он проводил время в посте, молитве, в славословии Бога и непрерывных ночных бдениях. Его звучный голос, провозглашавший в ранние утренние и вечерние часы хвалебные, торжественно-меланхолические гимны Создателю, далеко разносился по окрестностям и невыразимо сладостно отзывался в сердцах верующих мусульман.

Раз по дороге, пролегавшей мимо горы, на которой жил отшельник, проезжал верхом на лошади какой-то армянин, отправлявшейся по торговым делам в дальний аварский аул. Он услыхал молитвенный напев, вкрадчиво врывавшийся в душу. Долго прислушивался он к доносившимся звукам с вершины горы. Очарованный ими, он поехал прямо по тому направлению, откуда доносились звуки. Приблизившись к вершине горы, он заметил издали благообразного мужа аварца, из уст которого и лились эти звуки. Подойдя к нему, армянин заговорил с ним, благочестивый отшельник не обращал на него внимания. Вторично обратившись к нему, он выразил ему свой восторг перед его набожностью, свое удивление перед исповедуемой им религией и просил наставить его в догматах этой религии и взять к себе в качестве послушника. Тогда отшельник спросил его, – кто он такой; тот ответил, что армянин. «Пошел вон, кяфир!» – вскричал он, – «ты неспособен быть моим мюридом (послушником) и недостоин приобщения к лону моей религии». Армянин умолял отшельника исполнить его просьбу и уверял его, неоднократно призывая в свидетели Бога, что он искренно привязался к его религии и преклоняется перед его святостью, но благочестивый отшельник был неумолим и все повторял: «Пошел вон, кяфир». Убитый горем, армянин продолжал путь в горы. Приехавши в аул, он объявил мулле и знакомым аварцам о своем искреннем желании принять мусульманство и с сокрушенным сердцем рассказал им, как безжалостно оттолкнул его вышеупомянутый отшельник. В ауле его наставили в догматах веры и ввели в лоно мусульманской церкви. Армянин сделался ревностным мусульманином и строго исполнял все обряды мусульманской религии. Покончив свои дела, он возвращался обратно домой. Когда он проезжал мимо жилища отшельника, до него вновь донеслись заунывные звуки молитвенного напева. Вновь болезненно сжалось его сердце, и от сильного душевного потрясения в течение всего этого времени (начиная с того момента, когда он впервые услыхал эти звуки) он заболел и принужден был заехать в аул, находившийся вблизи жилища отшельника. Здесь он слег в постель и через несколько дней умер. Совершив над покойником все обряды, требуемые мусульманской религией, аварцы похоронили его на своем аульном кладбище.

Вскоре после этого умер и отшельник и был похоронен родными в той же пещере, где он жил, и умолкли навсегда торжественно меланхолические звуки. Когда родственники армянина, встревоженные его продолжительным отсутствием, навели справки и узнали о его смерти, они приехали в аул за его телом, чтобы перевезти его на родину. Аварцы вскрыли могилу в присутствии родственников армянина, и глазам их представилось невиданное зрелище, – в могиле лежал не армянин, а благочестивый отшельник, спасавшийся в пещере. Родственники армянина, не признав трупа (за своего родственника), удалились восвояси. Но это событие произвело сильное впечатление на аварцев; представители духовенства – кадии и муллы – совместно с другими улемами (учеными) собрались на совет и в течение нескольких дней обсуждали обстоятельства этого небывалого происшествия. На совете они решили разрыть могилу «шейха» (святого) в пещере. В сопровождении многочисленной толпы они отправились туда. Когда они вырыли могилу, то были изумлены, – в ней лежал армянин. Лицо его было безмятежно и озарено лучезарным светом. Обсуждая все обстоятельства, при которых совершилось обращение армянина, духовные лица и улемы решили, что благочестивый шейх, так безжалостно оттолкнув нового прозелита, умолявшего именем Бога о принятии его в лоно мусульманской религии и в качестве мюрида (послушника, последователя), тем самым прогневил Бога, Который загасил светильник святости, зажженный Им в его душе, и озарил этим светом душу армянина, принявшего мусульманство. На этом основами армянин был причислен к лику святых, и его могила в пещере, на горе, с этого времени стала предметом паломничества для жителей окрестных селений и аулов.

VI.

В следующем сказании, как и в некоторых других, приведенных нами, местом действия является селение Бораган. Один из жителей селения, по имени Эсен-Болат, в летнее время, в утренний час отправился в лес за дровами. В лесу он выпряг волов из арбы и отпустил их на пастбище. Нарубивши дров и нагрузивши ими арбу, он пошел разыскивать волов, но нигде их не мог найти. В то время как он в бесплодных поисках бродил по лесу, он встретил какого-то человека, который, узнавши о пропаже волов, успокоил его и предложил ему зайти в его дом, находящийся на ближайшем хуторе. Пройдя лесную чащу, они вышли на продольную поляну. Возле сруба столетнего дуба спутник Эсен-Болата остановился и, открыв вход в подземелье, предложил ему войти. При виде этого хода Эсен-Болат несколько усомнился в благонадежности своего проводника, но делать было нечего, – они стали спускаться в подземелье по дерновым ступенькам, высеченным в земле, и вошли в комнаты, убранные в кумыцком вкусе, – в них не было ни души. В одной комнате незнакомец остановился, предложил Эсен-Болату сесть и дал ему краюху хлеба. Эсен-Болат попробовал этого хлеба и поморщился – он не имел никакого вкуса. Тогда только Эсен-Болат понял, что он имеет дело с нечистой силой. В этом его еще более убеждали некоторые дефекты в наружности незнакомца, на которые он вначале не обратил особенного внимания (по народному поверью, нечистая сила может воплощаться в человеческом образе, и в таком случае ее можно узнать только по искривленному рту и пальцам руки, изогнутым в сторону указательного пальца). Незнакомец объявил ему, что глава семьи со всеми домочадцами находится в отлучке, что скоро он вернется, и тогда гостю будет предложено хорошее угощение. С этими словами он ушел, предложив Эсен-Болату прилечь на постели и отдохнуть до их прихода. По уходе его Эсен-Болат заметил в углу комнаты небольшой сундучок; в нем заговорило любопытство, он взглянул в него и был поражен, – сундук был до верху наполнен золотом. Теперь он не сомневался, что находится в чортовском царстве. Это был, очевидно, клад (существует у кумыков поверье, что нечистая сила избирает обыкновенно для поселения места нахождения кладов и, завладевая таким образом ими, совершенно прекращает к ним доступ человеку, и все попытки со стороны последнего, направленный к разрытию кладов в таких местах, оканчиваются плачевно: нечистая сила в подобных случаях совершенно парализует те или другие члены человеческого тела, – руки, ноги, шею и пр.; существующее в народе выражение «джин каккан» – означает: «поразил нечистый дух»). Недолго думая, Эсенъ-Болат берет сундучок, завертывает его в свой башлык и, взваливши на плечи, поспешно выходить из заколдованного места и изо всей мочи пускается в бег по направлению к селению. Солнце уже совершенно закатилось, когда Эсен-Болат, запыхавшись и измученный, прибежал в селение. Оказалось, что волы сами пришли домой. Не успел Эсен-Болат раздеться и сообщить жене о случившемся, как послышались в ночной темноте у окон пронзительные голоса мужчин и женщин, крики, визги и вой; голоса эти призывали проклятие похитившему их богатство, угрозы ему и его семье. Во мраке видны были блуждающие огоньки, которые появлялись то там, то здесь; моментально исчезали, потухали и разгорались вновь; белые тени носились в воздухе но разным направлениям. Эсен-Болат рассказал жене о своей встрече с незнакомцем в лесу; она была в ужасе. Голоса не умолкали. Эсен-Болат стрелял из пистолета в окно, на воздух, но ничто не помогало: проделки нечистой силы не прекращались. Три ночи подряд эти непрошенные визиты не давали спать ни Эсен-Болату, ни его семье. Наконец, измучившись совершенно, Эсен-Болат отправился к местному кадию за советом и подробно рассказал ему о происшедшем с ним случае. Кадий, написав амулет, приказал иметь его постоянно при себе и при этом посоветовал Эсен-Болату при каждом появлении бесовской силы кропить ее горячей водой из кипящих котлов, прочитывая предварительно установленный дуа (молитвы). Эсен-Болат зашил амулет на груди, позвал рабочих в тот же день и приказал им вскипятить воду в огромных котлах. В ту же ночь вновь послышались вопли и стоны у дверей и окон. Тогда Эсен-Болат и рабочие, прочитавши дуа, стали брызгать ковшами горячую воду из окон и дверей. – Послышались раздирающие душу вопли и стоны, – дуа и кипяток оказали свое действие. С этого дня визиты чертей совершенно прекратились, и Эсен-Болат, сделавшись полным обладателем клада, состоявшего из огромных богатств, зажил с этого времени спокойной и счастливой жизнью. – В общественном и социальном быту народа в прежние времена нечистая сила играла немаловажную роль. Кажется, ни одно явление и без того незамысловатой жизни туземца не обходилось без её вмешательства. В сказаниях этого цикла мы повсеместно наталкиваемся на злостные проделки бесовской силы в народной среде. В наше время еще можно встретить стариков, которые утверждают, что в детстве они сами были свидетелями, как жители того же упомянутого нами селения Борагана ходили по ночам по улицам и по дворам домов с горящими головнями, разгоняя бесов, устраивавших то свадебные торжества, то похоронные процессии. Передают, что в этом селении они особенно облюбовали дом и огромный двор наследников некоего князя Кучука; по ночам во дворе раздавались то ликующие свадебные звуки зурны (род гобоя) и барабана и пение мужских и женских голосов, хлопанье в ладоши и неудержимые взрывы смеха, то стоны и плач по покойнике. При всем своем напряжении глаз наблюдателя в этом невообразимом хаосе мог разобрать только какие-то тени да блуждающие огни. Соседи да и все обыватели селения знали про эти вакханалии нечистой силы, которые были дурным предзнаменованием для жильцов этого дома, наследников князя Кучука, члены семьи постепенно вымирали; и в один прекрасный день дом совершенно опустел, и в нем никто уже больше не хотел жить. Рассказывают также, что, спустя долгое время после прекращения рода Кучука, один князь, по имени Батыр Герей, женился на рабыне, служившей когда-то в доме наследников Кучука; и что по указанию этой рабыни князь нашел в доме клад, состоявший из огромных сокровищ. Кумыки не отрицают того факта, что в настоящее время нечистая сила прервала всякие сношения с людьми, и на вопрос – чем объяснить подобное явление, они довольно остроумно замечают, что теперь бесы бессильны в народней среде потому, что уже сами люди превзошли их в злости, хитрости и коварстве. Но до сих пор в народе живет убеждение, что в различных местностях его родины существуют жилища, подобный дому князя Кучука, избранный нечистой силой для её местопребывания, и что владетели их быстро вымирают, поселяющиеся в них на время принуждены бывают их покидать, так как в поздние ночные часы в них раздаются то крики, вопли и стоны, то неудержимый хохот и пляски. Не одни клады привлекают в эти жилища бесовскую силу, она поселяется в них и в тех случаях, когда они служили систематически в течение долгого времени ареной для целого ряда преступлений, когда в них проливалась кровь невинных жертв или когда сами владельцы были закоренелыми злодеями. Сказания кумыков о нечистой силе нас невольно переносят к различным подобным же поверьям, распространенным среди других народов, напр., славян: мы имеем в виду малорусские сюжеты, так талантливо и поэтически разработанные Н. В. Гоголем в его повестях «Вечеров на хуторе близ Диканьки», в «Пропавшей грамоте», «Заколдованном месте» и др. Эти же сказания напрашиваются еще на одну параллель: современные рассказы очевидцев кумыков-туземцев об ужасах, творящихся в необитаемых жилищах, нам напоминают подобные же рассказы очевидцев-европейцев об ужасах римского Колизея: рассказывают, что в Колизее после 12 часов ночи очам самых неустрашимых смельчаков представляются сцены из римской жизни эпохи Нерона и других тиранов: борьба гладиаторов с зверями, ристалище, обагренное кровью невинных жертв, блестящая обстановка римского цирка, разодетая толпа радостно гогочущего народа, наполняющего ряды амфитеатра, знатные патриции, матроны, наконец, сам Нерон, окруженный красивыми женщинами и блестящей свитой. В самом деле, мы не имеем основания не верить этим рассказам очевидцев: они в основе касаются вопросов, неотступно интересовавших пытливый ум человека в течение тысячелетий. Научные исследования в этом направлении всегда были бесплодны и безрезультатны, и таковыми они останутся навсегда. Это – область непознаваемого, превышающая пределы человеческого знания, и не служат ли эти явления, подобно явлениям гипнотизма, спиритуализма и др., связующим звеном между познаваемым и непознаваемым, отголосками того иного невидимая мира, так наглядно подтверждающими проповедуемую монотеистическими религиями и великими людьми древности идею о бессмертии души.

VII.

В одном ауле проживал бедный кумык. Он был женат, но бездетен. Он промышлял дурным промыслом, более того, прямо святотатственным: он занимался кражей саванов с покойников (у мусульман покойников хоронят без одежды, а завертывают в белый саван и таким образом предают земле). Как только он узнавал о присутствии в каком-либо доме покойника в том ли селении, где он проживал, или в другом, он немедленно после погребения тела отправлялся ночью на кладбище, разрывал могилу, снимал с покойника саван, вновь зарывал труп в землю и уходил. Все в селении знали о таком богомерзком его поведении, ненавидели и проклинали его. В один прекрасный день он заболел, слег в постель и через неделю умер. На другой день после его смерти возле дома собралась толпа народу (у мусульман покойников хоронят на следующий же день после смерти, не выжидая какого-либо определенного срока), но никто не хотел из ненависти к покойнику войти в дом для совершения над ним необходимых обрядов и для его погребения. В это время по улице проходил пророк Мухаммед; во дворе дома, где лежал покойник, он заметил носившихся в воздухе ангелов; их присутствие, явное для него и скрытое для остальных смертных, свидетельствовало о том, что над этим домом витала душа безгрешного человека.

Толпа приветствовала пророка, расступилась перед ним и замолкла. Он спросил о личности покойника; о нем ему дали самый неодобрительный отзыв. Он вошел в дом, а за ним и народ. Над покойником сидела его жена и горько плакала. Прочитавши (дуа) молитву, пророк сам приступил к совершению обряда омовения над покойником. Ангелы ему помогали. Несколько человек вынесли тело, причем ангелы и пророк слегка поддерживали носилки, – люди, несшие тело, совершенно не замечали тяжести покойника. После похорон пророк вернулся в дом умершего и спросил у его жены, что за личность была ее муж; она подробно рассказала ему об образе жизни своего мужа и сообщила ему о том, что он занимался святотатственным делом, а именно кражей саванов с покойников, уже преданных земле. При этом она добавила, что ее супруг был плохим мусульманином, что он только по утрам молился Богу и прочитывал какие-то молитвы из бережно хранимой им тетрадки. Пророк поинтересовался узнать, что это за молитвы; она показала ему эту тетрадь. Прочитавши молитвы, заключавшиеся в ней, пророк понял причину присутствия ангелов в этом доме: эти молитвы (дуа) обладали, действительно, чудодейственной силой, и ими умерший приготовил для себя убежище в райских обителях. – В этом сказании творческая фантазия народа, всегда с особенною любовью останавливающаяся на религиозных сюжетах, хотела рельефно подчеркнуть факт поразительной силы молитвы и покаяния, дарующих даже тяжким преступникам полное искупление грехов и прощение. Считаем нелишним заметить, что проф. Вамбери в своих «Очерках средней Азии» приводит одну из вариаций этого сказания, как чрезвычайно распространенную у туркмен-кочевников в средней Азии. Но мы никак не можем согласиться с тем освещением, которое дает этому сказанию маститый ориенталист. – Таким образом мы видим, что сюжеты сильные и оригинальные, зародившиеся где-либо и когда-либо в уме человека, теряя местный и национальный колорит, становятся достоянием всего человечества – у них нет ни родины, ни прошлого.

VIII.

В селении Борагане жила семья зажиточного кумыка. Однажды летом, в жаркий день, кумык со своей семьей и друзьями отправился для препровождения времени в собственный сад, расположенный на берегу Терека. Мужчины из сада направились к реке для купанья. Зажиточный кумык, глава семьи, вошел, раздевшись, в воду, но не успел он сделать нескольких шагов, как дно реки на заведомо мелком месте, где глубина воды доходила только до колен, начало проваливаться. Его спутники, в количестве семи человек, немедленно бросились к нему на помощь. Перед ними происходило необычайное явление: на месте, где тонул кумык, стояли и его спутники, но вода доходила им только до колен; один из них предложил тонувшему полу черкески, и все семеро ухватившись один за другого, стали вытаскивать из воды утопавшего, но почва уходила беспрестанно из-под его ног: он уже погрузился в воду до груди, затем до шеи. Тогда его спутники, чувствуя, что они бессильны помочь ему, и видя, что утопающий может и их всех увлечь с собой, несмотря на крики последнего о помощи, отрезали кинжалом полы черкески, и утопающий пошел ко дну. Присутствующие при этой сцене, пораженные необычайностью подобного явления, видели в нем участие сверхъестественных сил, божественную волю Провидения, уносившего душу существа, которому оно назначило определенный жизненный предел.

Слобода Хасавъ-Юрт, Терской области.
10-го апреля 1904 г.
А. Шемшединов.


Опубликовано: Этнографическое обозрение. № 2-3. 1905

См. вторую публикацию: Легенды и сказания кумыков – 2

Размещено: 05.07.2013 | Просмотров: 2804 | Комментарии: 0

Комментарии на facebook

 

Комментарии

Пока комментариев нет.

Для комментирования на сайте следует авторизоваться.