Кумыкский мир

Культура, история, современность

Кумыкский фольклор в контексте проблем этногенеза и развития языка кумыков

Явление смены языка одного этноса другим языком в мировой истории имело место довольно часто. Чем дальше хронологически отстоит от нас эта предполагаемая смена языка, тем сложнее с достаточной уверенностью говорить, действительно ли она все же имела место, каким языком какой язык на самом деле был сменен, когда и как долго происходил процесс смены языка и т.д. Наука на сей день еще не выработала безупречных методов, принципов анализа подобных явлений, да и саму древнюю историю этносов, культур многих регионов, в частности Кавказа, мы пока знаем не в достаточной мере. По многим аспектам проблемы, особенно по таким ее «тонким» сферам, как язык и устное народное творчество, идут до сих пор довольно острые дискуссии. Вместе с тем с достаточной уверенностью можно говорить о том, что язык, как правило, не сменяется полностью, т.е. отдельные слова или некоторые языковые особенности «первоначального» языка в качестве субстратных явлений сохраняются в новом языке этноса. Причем они отличаются от поздних заимствований, от поздних влияний, естественно, имевших место в языках соседствующих или некогда контактировавших народов.

Известно также, что те языковые процессы (включая и смену языка), которые имели место в этнически пограничных зонах, в диалектах, нельзя распространять на язык всею этноса. И, пожалуй, самое важное: в каждой области науки нужно максимально прислушиваться к выводам и заключениям специалистов соответствующей области знания, причем ориентироваться прежде всего на новейшие результаты их исследований, ибо, как общеизвестно, с течением времени идет и накопление новых материалов, знаний, и выработка новых методов, принципов научного анализа...

Говоря о последнем, напомню, что современные этнология, культурология широко опираются на системный и комплексный методы исследования, т.е. делается упор на включение в объект изучения всех «составляющих» того или иного явления как системно, взаимосвязано и взаимозависимо развивающихся «частей» этого явления. Поскольку в наше время ни один человек не может быть одинаково высококомпетентным специалистом во многих областях знания (в нашем случае – в языкознании, антропологии, археологии, этнографии, искусствознании, фольклористике), то возникает необходимость вовлечения в процесс исследования соответствующих специалистов, а если это невозможно, то, по крайней мере, внимательного и непредвзятого обращения к новым данным смежных наук.

Вместе с тем у нас нередки случаи, когда некоторые нефилологи, ревностно «охраняя» свою область знания от «вторжения» специалистов по другим научным дисциплинам, считают правомерным делать категорические заключения по филологическим аспектам, в частности этногенеза кумыков. Предостерегая от таких некорректностей, патриарх советской археологии академик Б.А. Рыбаков писал: «Памятники материальной культуры (включая сюда археологию и этнографию) таят в себе некоторые опасности: на одном языке могут говорить люди с разной системой хозяйства и разным бытом, вместе с тем единая этнографическая материальная культура может покрывать собою народности, принадлежащие к самым чужим друг другу языковым группам»[1]. Один из ведущих современных культурологов С.А. Арутюнов, высказывая аналогичное суждение, наверное, неслучайно не забывает упомянуть и о нашем регионе: «Следует подчеркнуть, что если возможность отождествления археологической культуры с каким-либо этносом вообще очень ограничена, то еще меньше шансов на успех у попыток отождествления какой-либо археологической культуры бесписьменного доклассового общества с этнолингвистической общностью или иной классификационной категорией, реконструируемой в прошлом, будь-то индоевропейцы, древние тюрки, гипотетическая северокавказская языковая общность и т.д.»[2].

Я же, как фольклорист, обращусь «к своему» аспекту рассмотрения поставленной проблемы.

Хронологически близкие нам песни брать не буду, ибо они на данную тему «не играют» – обращусь к фольклору I тысячелетия н. э., когда по «теории» смены языка у кумыков эта смена и могла, мол, произойти, ибо некоторые авторы с настойчивостью, достойною лучшего применения, продолжают утверждать, что до указанного выше периода истории тюркоязычных племен на Кавказе якобы не было и быть не могло.

В указанный период истории на Северном Кавказе и Дагестане особенно важную роль играли гунны и, позднее, хазары[3]. Об отголосках раннесредневековых тюрок в кумыкском фольклоре моя статья уже опубликована. Отсылая интересующихся к ней[4], здесь остановлюсь лишь на двух жанрах – казак-йырах (казацких песнях) и обрядовой поэзии.

В кумыкском фольклоре получил необычайно сильное развитие лиро-эпической жанр героико-патриотических и философско-назидательных песен, объеденных вокруг имени казака.

Хотя эти песни в большинстве своем создавались в относительно поздние времена, есть веские основания говорить, что истоки их восходят к хазарскому, а может быть, и к еще более раннему периоду (отголоски домусульманского времени, лексика и др.), и об этом тоже неоднократно писалось[5].

Многие их этих песен достаточно четко локализованы на Северном Кавказе (упоминаются Терек, Бавтугай, Булгартау и др.) и звучат на богатейшем и чистейшем кумыкском языке. Если в период их истоков у кумыков произошла смена языка, то возникает целый ряд вопросов, на которые с филологической точки зрения ответить практически невозможно. Если происходила смена языка, то в памятниках того периода должны были сохраниться хотя бы элементы «предыдущего» языка – их нет. (Говоря по аналогии с языковедами, в них нет дотюркского фольклорного субстрата).

Такие же песни должны были быть и у родственных по «предыдущему языку» соплеменников кумыков, однако, помимо типологически сходных или появившихся вследствие взаимовлияний отдельных произведений, ни у одного горско-дагестанского народа аналогичного казак-йырам жанра нет (у них пышный расцвет получили другие жанры: баллады, любовные песни и т.д.). Как практически осуществлялся «перевод» (о понятии «перевод» в фольклоре» я скажу ниже) этих песен с одного языка на другой, кто «переводил» их в течение почти тысячелетия? Даже сегодняшние высококвалифицированные филологи, поэты не могут аналогично художественно и адекватно перевести фразеологизмы, поэтические формулы, устойчивые выражения – а в казак-йырах и они оказались так изумительно «переведены»?! Куда девались «дотюркские оригиналы» этого богатейшего песенного наследия?

Теперь обратимся к обрядовой поэзии, точнее, к фольклорно-этнографическому обрядовому синкретическому комплексу, который у всех народов относится к древнему пласту народного творчества. Типологически обряды, обрядовая поэзия практически у всех народов мира во многом имеют совпадения, сходные черты, хотя национальная специфика, конечно же, сохраняется. У живущих по соседству в течение столетий, у взаимосвязанных разными нитями народов черты общности особенно сильны. Именно такая картина и наблюдается в Дагестане. Много сходного у кумыков и горско-дагестанских народов в свадебном обрядовом комплексе, в обрядах и песнях, скажем, вызывания дождя, солнца, в осенних, весенних, зимних обрядах и т.д. Обряды и обрядовая поэзия кумыков, при всей своей оригинальности[6], имеют общие, сходные черты как с аналогичным наследием различных тюркских народов, так и горско-дагестанских, т.е. они, как и сами кумыки, по сути дела, древние «кавказские тюрки». Их (кроме «Навруза») названия, терминология, почти все рефрены-формулы, рефрены-возгласы – все тюркские, точнее, многие из них – древнетюркские, скорее всего, относящиеся к булгаро-хазарскому периоду в истории кумыков.

Фольклористам хорошо известно, что рефрены-возгласы, рефрены-формулы, а зачастую даже названия обрядовых песен, не изменяясь или мало видоизменяясь, переходят из века в век, что они сохраняются даже тогда, когда их смысл становится уже неясным (ср. «далалай», «орайда, райда», «ай люди» и др.) – как же старались мифические «переводчики», что даже их на кумыкский перевели!

Теперь необходимо перейти к понятию «перевод» в фольклоре.

К традиционным фольклорным произведениям, тем более к древним, неприложимо нынешнее понятие «перевод», неприемлемо в современном его понимании, скажем, перевода литературного произведения. Процесс заимствования того или фольклорного произведения одним народом у другого происходил не единовременно, не буквально, не полностью, а очень длительное время, с большими вариативными изменениями, трансформациями, зачастую как бы по частям: прозаические, повествовательные части (или произведения) – относительно быстро, ибо их передать на любом языке не так сложно, а песенные части (или отдельные песни) в начальные периоды перенятия произведения вообще не переводились, ибо песня имеет свою структуру, стихосложение и, главное, она – синкретическое явление, т.е., в частности, неразделима и с мелодией. Говоря иными словами, необходимо было одновременное перенятие и мелодии, которая зачастую оказывалась чуждой типу мелоса заимствующего народа. «Разбивка» же песни на «компоненты» (слова, их звукоритмическая и изобразительно-выразительная «фактура», мелодия, манера исполнения, тип музыкальных инструментов, на которых идет аккомпанирование и др.) означало бы и разрушение этой песни как таковой. Более того, для перенятия древней песни должны быть восприняты или, во всяком случае, быть близки, понятны воспринимающему народу ритуально-мифологические представления, особенности видения «картины мира» в мышлении «отдающего» народа, ибо на них зиждется фольклор. И еще: по уровню социального и культурного развития «отдающий» произведение и «берущий» этносы должны быть, если и не на одном уровне стадиального развития, то хотя бы быть близки (должно быть «встречное течение»).

Итак, получается, что язык нельзя механически отрывать от целой системы других «составляющих» этнокультуры. Язык, конечно, важнейшее средство общения, но он «озвучивает» и всю систему других «компонентов» культуры, психологии и т.п. Поэтому и необходим системный, комплексный подход ко всему, что связано с этносом, в частности с его языком. Говоря иначе, в данном случае смена языка у кумыков должна была бы определенным образом быть системно связана и со сменой, пусть не полной, всего остального, чего, во всяком случае, в фольклоре, мифологии не наблюдается. В науке уже достаточно твердо установлено, что не бывает такого, чтобы в системе этнокультуры одна ее «составляющая» (скажем, язык) изменилась, тем более заменилась полностью, а все другие остались неизмененными.

Это в особенности относится к обрядовой поэзии, к мифологии. Примерно так же, как правоверный мусульманин не станет читать христианские, иудейские молитвы, совершать их религиозные обряды (и наоборот), не мог один древний язычник исполнять ритуалы другого язычника, не будучи обращенным в его религию. А смена верований, религий – явление очень и очень долго протекающее, затяжное. Достаточно напомнить, что исламизация Дагестана в целом длилась около полутысячелетия, несмотря на то, что к этому были подключены всевозможные мощные средства: и оружие, и деньги, и культура арабов, затем тюрков, образовавших сильнейшие и богатейшие государства того времени. При этом надо подчеркнуть, что ислам не только вытеснял местные языческие верования, но и приспосабливал их к себе, адаптировал, то есть под «нашим исламом» можно найти немало и «нашего доисламского», не говоря уже о бытующих среди части народа и поныне верованиях, приметах, гаданиях т.п., являющихся по сути дела антимусульманскими (впрочем, это присуще не только Дагестану и не только исламу).

На фоне этих типологически широко распространенных в мире явлений ясно, что «пришлые» тюрки не могли особо быстро сменить всю ритуально-мифологическую систему на совершенно чуждую древним, якобы «нетюркским» кумыкам систему, что мы и наблюдаем на фактах – ритуально-мифологическая система кумыков дает картину непрерывного, преемственного развития с древнейших времен и воплощалась, исполнялась, «озвучивалась» она на кумыкском языке, который, конечно, изменялся, но в основе своей оставался тюркским. Само вычленение языка из системы преемственно развивавшейся культуры – одно это уже ставит под сомнение тезис о смене языка, не говоря уже о конкретных фактах[7].

О том, что ритуально-мифологическая система кумыков развивалась непрерывно, преемственно, без всяких «смен» и особо заметных «замен», причем развивалась на тюркском языке, свидетельствует и множество других фактов.

Так, например, известно, что тюрки поклонялись верховному богу Тенгри. О том, насколько древними являются верования в него и само слово Тенгри свидетельствуют многие факты: у шумеров зафиксировано божество «Дингир»: это слово было у дравидийского (т.е. доиндоиранского) племени тода в Индии; оно широко распространено практически у всех тюркских народов, включая и кавказских тюрков. Древние авторы отмечали, что древние кавказские тюрки поклонялись Тенгрихану.

Или же возьмем демонологическое существо Албаслы, которое представлялось в облике безобразной женщины, наносящей вред людям, в особенности роженицам. В разных вариантах (Албасты, Алмас, Абаасы, Ал и т.д.) этот образ известен с древнейших времен многим народам Востока, в основном – тюркским. Интересно, что представления о женщине Ал бытуют и у некоторых горских народов Дагестана.

Аналогичных примеров еще немало, однако рассмотрение их здесь заняло бы много места, поэтому перейду к интереснейшему памятнику кумыкского фольклора – к песне о Минкюллю. На необычайную древность этой песни обращали внимание С.Ш. Гаджиева, К.Д. Султанов, С.М. Алиев[8] и др. Фольклористический анализ этой песни привел меня к выводу, что она как эпическая песня в целом сложилась примерно две тысячи лет тому назад, а явные реминисценции, отголоски древней ритуально-мифологической магии, тотемизма, представлений об умирающих и воскресающих божествах, большое сходство структуры песни со структурой мифологической волшебной сказки говорят о еще более древнейших истоках песни – это у фолькористов «азы» их науки. Во всяком случае, аналогичный сюжет об Энкиду из шумерского «Эпоса о Гильгамеше» бытовал порядка 5-6 тыс. лет тому назад. Язык кумыкской песни – кумыкский, причем с архаизмами, имена героев – тюркские и тоже очень архаичные (напр., героиню зовут Айханым – в древнем буквальном значении переводится как «Царица Луны, королева»[9], т.е. здесь связь с архаичными лунарными мифами, зародившимися в палеолите). Не случайно она связывается и с древнейшим населенным пунктом в Северном Кумыкии – Эндиреем[10]. Но у других народов Дагестана, так же, как у других некавказских тюрков, этой песни нет (если не считать отдельных сходных мотивов). Если бы была смена языка, то она или ее варианты должны были бы сохраниться хотя бы у одного, двух «родственных кумыкам по языку» горских народов, но их нет. Если бы кумыки переняли язык пришельцев-тюрков, то эта песня или ее отголоски были бы хотя бы у некоторых некавказских тюрков – их тоже нет (кроме сходных мотивов). И здесь логика приводит к заключению – эта древнейшая песня является тюркоязычным памятником фольклора кавказских тюрков-кумыков.

Такою же древнею является другая кумыкская песня – о Карткожаке и Максуман (в ней прослеживаются элементы матриархата, огнепоклонничества и др.)[11]. Об этой песне У.Б. Далгат писала: «Можно предположить, что образ воинственной женщины-нарта у кумыков представляет далекую реминисценцию преданий об амазонках, будто бы проживавших, по рассказам Зонарса и Страбона, в тех местах Кавказа, которые лежат ближе к Каспийскому морю (т.е. к кумыкам!)»[12]. В связи с «теорией смены языка» у кумыков и здесь можно сказать то же, что и о песне о Минкюллю. Добавим лишь то, что она является памятникам нартского эпоса – великолепного коллективно созданного народами Северного Кавказа эпоса, истоки которой восходят примерно к III-II тыс. до н.э. Как известно, этот эпос бытует не только у абхазцев, адыгов, осетин, вайнахов, но и у тюркоязычных балкарцев, карачаевцев, кумыков, причем почти все имена героев-нартов, многие термины, топонимы – тюркские. Нартский эпос – лучшее свидетельство тому, что еще с глубокой древности носители тюркских, иберийско-кавказских и индоевропейских языков жили на Кавказе и совместно создавали нашу историю, нашу культуру.

Но в чем же причина того, что этногенез кумыков, история их языка и др. стали своего рода «испытательным полигоном»? Причин, очевидно, много. В заключение изложу свои соображения по некоторым из них.

Как известно, в XIX-XX веках наибольшего развития получила индоевропеистика, на Кавказе же в XX веке – иберийско-кавказское языкознание (достаточно назвать грузинскую школу). Кавказская тюркология была развита значительно слабее, и это еще более усугубилось после депортации в 1944 году карачаевцев и балкарцев.

Поэтому материалы по северокавказским тюркам реже становились достоянием науки, да и не все специалисты по индоевропеистике и иберийско-кавказскому языкознанию владели каким-либо из тюркских языков. Не исключено также, что некоторые из них «перетягивали одеяло на себя», и в итоге появилась и все крепчала «теория» о том, что тюркоязычные народы Кавказа – это относительно поздние населники данного края (не ранее II – IV вв. н.э., т.е. начиная с гуннов). Отсюда вытекал вывод: если считать тюркские народы этого региона аборигенами, автохтонами (исконно местными народами), то должна была произойти смена языка; если же исконно были тюркоязычны, то значит, они пришлые, причем после II-IV вв. н.э. И вот под эту ошибочную, как показывают новые данные и выводы многих специалистов, «теорию», под эту дилемму словно в прокрустово ложе стали и укладывать все материалы, заключения, теории и т.д. Я ничуть не сомневаюсь в том, что старшее поколение ученых о смене языка у кумыков говорили исходя из имеющихся у них тогда материалов, опираясь на тогдашний уровень кавказоведения, тюркологии; я уверен, что они все делали из благих побуждений (в частности, чтобы кумыки не выглядели как «пришельцы», приходилось присоединиться к теории о смене у них языка). Но то, что и некоторые представители нового поколения, вопреки всему и вся, продолжают рьяно проповедовать ту мертворожденную «теорию», наводит на размышления...

И еще. Термины «иберийско-кавказские языки», «индоевропейские языки», «алтайская семья языков» и др. придуманы лингвистами исходя из их достаточно давно бытовавших представлений о языках мира и для удобства обозначения, разграничения языков, языковых семей. И поныне среди лингвистов нет единства мнений о генетическом родстве ряда языков, включенных в ту или иную языковую семью, тем более о прародине носителей ряда языков. Наличие географических названий скажем «кавказский», «алтайский» и т.п. вовсе не означает, что со времен Адама и Евы носители этих языков жили на Кавказе или на Алтае, что в названных регионах носители некоторых других языков – поздние пришельцы. А в бытовом сознании, да и среди некоторых ученых, наличие географического названия в обозначении языковых семей нередко так и воспринимается. Например, коль тюркские языки не входят в кавказскую семью, в нахско-дагестанскую подгруппу языков этой семьи, то тюрки на Кавказе, в Дагестане – «иноземцы». Это, а также не исключено, что и этноконьюктурные устремления некоторых ученых мужей, очевидно и служат причиной тому, что, как в стране слепоглухих, ими не берутся во внимание выводы десятков весьма авторитетных в языкознании ученых о десятках, если не сотнях, тюркских слов, зафиксированных на Кавказе задолго до нашей эры (зафиксировано ли столько слов иных языков?), что нет как такового дотюркского субстрата в языках тюрок Кавказа, что кавказский фольклор древних тюрков Северного Кавказа не менее древен, чем фольклор других народов, что и этнографически, и антропологически тюрки Кавказа – прежде всего кавказцы... Нет, кое-кто с порога заявляет, что этого не может быть потому, что не может быть никогда, и не смей переходить дальше хронологического «шлагбаума» II-IV века н.э.

В науке, пожалуй, нет ничего более антинаучного, чем стремление, что называется, загнать в заранее сконструированные схемы явно сопротивляющийся фактический материал, чем нежелание видеть новые данные, выводы и тенденциозная приверженность стереотипам прошлого. Надеюсь, общими усилиями преодолеем и эту «болезнь роста» нашей науки.

Примечания

[1] Рыбаков В.А. Язычество древних славян. М., 1981. С.215.

[2] Арутюнов С.А. Народы и культуры: развитие и взаимодействие. М., 1989. С.46.

[3] Отмечу, что многим выводам дагестанских ученых близки или совпадают с ними современные положения и известных недагестанских специалистов: Ф. Кырзыоглу (Турция), М.З. Закиева (Татарстан), Ю.Б. Юсифова (Азербайджан), И.М. Мизиева, С.Я. Байчорова, К.Т. Лайпанова. И.М. Шаманова, М.Ч. Джуртубаева (Северный Кавказ) и др.

[4] К нашему удивлению, на нашем семинаре прозвучала реплика историка о том, что абсурдно говорить вообще о пребывании хазар в Дагестане. Несмотря на абсурдность самого такого заявления, я все же отошлю этого историка к работам его известных коллег – это труды В.В. Баргольда, М.И. Артамонова, С.А. Плетневой. М.Г. Магомедова, А.В. Гадло и др.

[5] Аджиев А.М. Древнетюркские элементы в кумыкском фольклоре // Дагестан в эпоху Великого переселения народов: этногенетические исследования. Махачкала, 1998.

[6] Алиев С.М. Асрулар сезе гелгеп асыл еёз. Махачкала, 1989. С.35-42; Аджиев А.М. У золотых родников... – Махачкача, 1991 и др.

[7] Гаджиева С.Ш. Кумыки. М„ 1961. С.268 283. 306-31 1, 322-328; Она же. Семья и брак у народов Дагестана в XIX – нач. XX в. М„ 1985 и др.

[8] Аджиев А.М, Указ. раб. (впервые об этом мне говорил языковед Дж. М. Хангишиев; достаточно подробно и убедительно это обосновано в работах К.С. Кадыраджиева).

[9] Гаджиева С.Ш. Кумыки. С. 304; Къумукъланы йыр хазнасы. Махачкала. 1959. С. 6; Алиев С.М. Асрулар сече гелген асил сёз. С. 46-48.

[10] Имена с компонентом «ай» – «луна» у тюрков чрезвычайно распространены: Айкъыз – Лунная девушка; Айбике – Лунная княгиня, княжна, госпожа; Айдемир – лунное железо (см. также – Аймурза, Айболат, Айкъази, Айсолтан и др.). Поскольку известно, что тюрки обожествляли Луну, то, естественно, в древности «Луна» воспринималась и в именах и в мифологическом, буквальном значении. Позднее в связи с демифологизацией, с эстетизацией, «Ай», очевидно, спал восприниматься как уподобление, сравнение: «Подобно луне красива», «Подобно луне лучезарен, тверд...» и т.п.

[11] Подробный анализ этих песен см.: Аджиев А.М. Дальние дороги песни. Махачкала, 1977;  Традиционный фольклор народов Дагестана. М. 1991. С. 25-33. Аналогичная древность и целая система древних божеств представлена в замечательном сказании о битве при Анжи (см.: Дореволюционная кумыкская литература. Хрестоматия.  / Сост. С.М.-С. Алиев и М.-Г. Акаев. Махачкала, 1980 (на кум. яз.) и др.

[12] Далгат У. Б. К вопросу о нартском эпосе у народов Дагестана // Нартский эпос. Орджоникидзе, 1957. С. 167.


КНКО: Вести. Вып. № 5, 2001, Махачкала.

Размещено: 13.06.2013 | Просмотров: 2476 | Комментарии: 0

Комментарии на facebook

 

Комментарии

Пока комментариев нет.

Для комментирования на сайте следует авторизоваться.