Карачаево-балкарская литература

Для творческих людей

Карачаево-балкарская литература

Сообщение kermen » 13 сен 2007, 11:08

Шауайланы Дауд хажи

Тахир бла Зухура
I
Дастан

Бу таурухну эшитдим
Идилни жагъасында,
Ногъай бла Къумукъда,
Бахчисарай къалада.

Бар эшитген затланы,
Мен жыр халгъа тиземе.
Ачы болса да таурух,
Аны халкъгъа береме.

Тахир бла Зухура,
Атыгъыз кенг айтылды,
Кёп жырчы, шайырланы
Жарсыуу болуп къалды.

Аладан эсе иги
Жазарма, деп базынмай.
Ана тилими сюйюп,
Анга мисел хазырлай,

Ахшы ниетим хорлай,
Бу сёзлени тизген болдум.
Окъуй, айта билсин деп,
Беш да тау элде къойдум.

Чегемни къаялары,
Женгил баргъан суулары,
Жалаулада ёкюрген
Жаухар мюйюз буулары.

Аны къойчу жашлары,
Инчгебел акъ къызлары
Заманны бир кюнюнде —
Болур жазма ызлары.

Айтырла къыралымда,
Иги къууумларымы,
Билдиреме, инсанла,
Жарыкълыкъ къуугъанымы.

II

Шаркъ дуньясы биледи,
Уллу, гитче сюеди,
Тахирни Зухурагъа
Жаны энтта кюеди.

Бек эрттеден сюймеклик,
Бола келди тёзюмсюз.
Ёмюрню жырларында
Жангыз олду ёлюмсюз.

Ой, Зухура, эгечим,
Идил сууда жууундунг.
Дуньягъа кёз ачханда,
Хан къызы болуп туудунг.

Тахир да туугъан эди
Бек айтылгъан Бухарда,
Байлыгъы чексиз болгъан,
Кенг арбазлы бир ханда.

Ол Тахир ушай эди
Кёкню жарытхан айгъа,
Къылыгъы, айтхан сёзю,
Тамам файгъамбарлагъа.

Къазан, Бухар ханлары
Керти шуёх эдиле.
Салам-келям айтдырып,
Иш жюрютюп келдиле.

Бир жол Къазан хан оноу
Этди, терк атланыргъа,
Саулай юйюрюн жыйып,
Бухар ханнга барыргъа.

Аны айтып, къуугъунун
Ол Бухаргъа терк ийди.
Бухар хан да Татардан
Келликлерин бек сюйдю.

Бухар ханлыгъына жол
Кёп сууладан ётеед.
Ол жылы, квна жерлени
Хапарладан билеед.

Даууд хажи Чегемге,
Баргъанча Нарсанадан.
Тюйюл эди ханланы
Бир бирине жол ачхан.

III

Келгенлени ай тутду,
Тойла бла булжутду.
Чомарт ханны Бухарда
Былай эди умуту:

«Къонакъларым, жанларым,
Ызыгъызгъа къайтыгъыз,
Ахмат келсе, баш уруп,
Тюберими айтыгъыз.

Мени тенгнге кёреди,
Керти намыс береди,
Къонакьбайлыкь, къонакьпыкь,
Ханлыгъы да тёреди.

Сыйлы Къазан къалагъа,
Мен да алай барырма,
Межгитлеге, юйлеге
Тыпыр ташла салырма!»

Артха къайтып келдиле,
Ханнга хапар бердиле.
Кёп турмай, хан Сарайдан
Жолгъа тебиредиле.

Кериуан, тап жол алып,
Баргъан эди Бухаргъа.
Фарслыла Хорасанда
Къайаъылылла бу халгъа...

IV

Ушакъ эте эдиле
Ахмат бла хан Темир.
Экиси да сабийсиз —
Башха затлары кемсиз.

Айта эди хан Ахмат
Тенгине: «Темир ханым,
Аллах берир эсе уа,
Ауурду, — деп, къатыным.

Тилегим кёкге кетсе,
Аллах ол затны этсе,
Къыз туууп, кюн туугъанча,
Этген умутум жетсе.

Зухура, деп атарма,
Кёкде жулдуз дегенлей.
Ханлыгъымы берирме,
Аллах манга бергенлей!»

Къазан ханны умуту
Кесине да жукъгъанлай.
Бухар хан да сагъышлы
Чыкъды тангнга, жукьламай.

V

Танг юсюне атханлай,
Бир къарт уста келгенди:
— Сюйген ханым, сюйюнчю! —
Деп, къалагъа киргенди.

Хан бла бирге къалып,
Ол анга былай айтды:
— Тапды халы бийченги! —
Деп, ишни ангылатды.

Хан, къууанып, алайда
Ёзюрлерин чакъырды.
Халкъгъа сюйюнчю айтып,
Байрам къангала сырды.

Жууукъларын, аскерин,
Халкъын жыйып, ант этди:
— Жаш тууса, мен Тахир деп,
Кечерме бары дертни.

Ким болса да сюйгени,
Аны тилей барырма.
Алтын бла, саз бла
Келин этип алырма...»

Антын къайтарып къатлай,
Ахматны да сагъайтды:
«Аллах къыз, жаш да берсе,
Бир болурбуз!» — деп айтды.

Тахталада олтуруп,
Дауурбасла сокъдуруп,
Кериуан кюбюрлени —
Алтын, кюмюш толтуруп.

Ашырды ол Ахматны,
Насыплы, жууукъ ханны.
Ол да кетди, унутмай
Бухар ханны айтханын.

VI

Жай кюнлени биринде
Ариу Зухура тууду.
Саулай Татар элинде
Къууанч, тойла кёп болду.

Ол кюн Бухар жеринде
Тахир да жарыкъ кёрдю.
Насыплы хан — атасы:
Ишин къууанчха бёлдю.

Къазанда, Бухарда да,
Къобузла согъулдула:
Къууанч малла, чексиз кёп,
Алгъышха союлдула.

Ант этген Бухар ханы —
Аны билди Ахмат да.
Бир-бирлерин алгъышлап,
Ийгенелле къагъытла.

Хапар билмей сабийле,
Ёсе, чыкъмай арбаздан.
Таурухлагъа айтылып,
Эсгерилмей къалмаздан.

Озду бир къауум заман,
Зухура, Тахир тууду...
Къазанда, Бухарда да
Байламлыкъ бола турду.

VII

Бир кюнде Темир ханнга,
Юлле тарта, жатханнга,
Келди бир къарт, ушагъан
Ахыратдан къайтханнга.

«Мен, — деди, — билгич — атым,
Аны айтыргъа келдим.
Тахирге кёп къыйынлыкъ,
Жетеригин да билдим!»

«Сен устаса, — деди хан, —
Кимди аны келтирлик?
Базып, жангыз балама,
Дунья азабын берлик?!»

«Сенсе, кесинг къыйнарыкъ,
Сабийлей жанын аллыкъ.
Зор этип, тынч Тахирге,
Кёп къыйынлыкъла саллыкъ!

Кёк бла мен сёлешдим,
Кёкню измисин билдим.
Эки жулдуз бар эди,
Бирин кюйюп эследим.

Ёчюлген жангыз жулдуз
Жарлы Тахирникиди.
Бирси жулдуз — сеники,
Ёчюлмей, жана эди.

Сюйген тенглеринг бары,
Сени харам этерле.
Тахирни къабырына,
Ала терк-терк жетерле.

Ангылап ол затланы,
Акъылынгы жыялсанг,
Адамлыкъ, тюзлюк хорлап,
Зорлугъунгу тыялсанг.

Ким биледи, кёк сени,
Ханлыгъынгы да сакълар.
Ол уллу ажымлыкъдан,
Ачы ёлюмден сакълар!..»

«Сен не затла айтаса,
Ай, мажюсю, кирлир къарт!
Жангыз Тахирим ючюн
Ме этмезлик не зат бард?!

Баламы тырнагъына,
Бермезме сау дуньяны.
Жанын алып къоярма
Анга терс къарагъанны.

Кёкню, жулдузну тилин
Къайдан билдинг, ким шагъат?
Аллах, адам сюймеген,
Къуру мындан, сен налат!»

Сора буюрады ол
Анга азап берирге.
Танг атханлай, аллына,
Ашатмай, келтирирге.

«Аллах айтса, къыз сайлап,
Уллу тойла къурарбыз.
Байны, жарлыны да биз
Бир жерчикде сыйларбыз!» —

Деп, ол кеси аллына,
Артда къууум этеди.
Жети ханнга жол салып,
Къазаннга да жетеди.

VIII

Тангы тынчлыкъсыз атып,
Эрттеннге кючден чыкъды.
Налат эсе да, билгич,
Аны кёрге ашыкъды.

«Изледик, — деди ёзюр,
Агъачлада, суулада.
Къозгъалмай жер къалмады,
Юйледе, буруулада.

Къармадыкъ биз хар къайда:
Къара Къумда, аулакъда.
Табалмадыкъ бир жерде,
Жууукъда, не узакъда!» —

Анга бал сёзлерин,
Кери этдик былайдан.
Бир огъурсуз, аман иш,
Чыкъмады бу сарайдан!» —

Алай айтып, ёзюрю
Сабыр этгенди ханны.
Бети бир кесек жарып,
Тирилген эди саны.

IX

Тахир — ариу къылыкълы,
Аллах сюйген бир бала.
Кёргенин, эшитгенин,
Эсине женгил ала.

Умут этди окъургъа
Бухардан узакъ кетип.
Иймей эди атасы:
«Къатымда тур!» — деп, битип.

Онюч жылы толгъанда,
Анасы айтды ханнга:
«Барса эди Тахир, — деп,
Окъуу излеп, Къазаннга.

Тахир билим алыргъа
Сюеди, эси да бар.
Жарар эди анга бек —
Эрттеги Къазан шахар».

«Барыгъыз! — деди ол хан, —
Аллах болушсун жолда.
Тахирни энчи сакълап,
Тутханлай келтир къолда.

Уллу ёзюр барады,
Атлыла жолгъа алып.
Тюелени къурагъыз,
Алтын, кюмюш да салып!»

Акъ атлыла Идилге,
Къыйналмайын жетдиле.
Хан Сарайда аланы.
Сыйлы къонакъ этдиле.

X

Тахир бла Зухура,
Бир бирлерин кёрдюле.
Хан Сарайда жарашып,
Дерслеге жюрюдюле.

Жаш айтды Зухурагъа:
«Келгинчи мен бу жерге,
Кёрмедим ариулукъну,
Тюбемедим сейирге!

Келип, сени кёргенлей,
Санга салам бергенлей —
Жаным жарыды мени,
Гюл Зухура, дегенлей.

Кирдим терен агъачха,
Олтурдум суу бойнунда.
Сен мени наз терегим,
Хан Сарайны къойнунда.

Гюл-Тауу болду къошум,
Жаныма сени къошдум.
Сен болмагъан дуньяда,
Жашагъан не бек бошду».

Зухура да Тахирге:
«Ушатдым сени къушха,
Желде къанатын къагъа,
Учуп баргъан къанкъазгъа.

XI

«Тахир, къалай узакъды,
Бухардан Къазан элге,
Къалай келип турлукъса,
Сен бери мени кёрге?

Атынг арып, жыгъылса,
Сен къалай къобарлыкъса?
Тюенг ачдан бармаса,
Анда не эталлыкъса?»

«Жол аллай жокъ,
Зухурам, мен жетип калалмазча
Сени ариулугъунгу,
Хар кюнден кёралмазча!

Ат арыса, Зухурам,
Мен жаяулай келирме,
Тюелерим жатсала,
Кёкден салам берирме!»

«Сакъ бол, Тахир, жолунгда
Аман адам да болур.
Сатхычла, гудучула,
Не бир хыйлачы, обур.

Сен къыйналгъанны билсем,
Жанымы жакъ этерме.
Къайда болсанг да, учуп,
Мен къатынга жетерме»...

XII

Айбийкени жеринде,
Сейир Къазан элинде,
Майданлада, сыртлада —
Хан Сарайны тёрюнде.

Аллахдан насып тилей,
Бир бирлерин терк излей,
Кюле, ойнай, чабыша,
Ёсе элле биргелей...

Тахирге кетер заман
Болду. Бары тайпала,
Къобузчула, къарсчыла,
Жулдузчула, шапала,

Мал бакъгъанла, гёжефле,
Чаришчиле, жырчыла —
Саулай Къазанны халкъы,
Ашырыраъа чыкъдыла.

Бек мудахды Зухура,
Кёкде жангыз жулдузлай.
«Келликме санга, сакъла! —
Деди Тахир, жол ызлай.

Кёлю толуп, Зухура,
Киши кермей, жиляды.
Ызындан кесек барды,
Аллахдан кёп сурады:

«О, сыйлы, УллуАллах,
Сен Тахирее жол бергин.
Хан шинтикде, Къазанда,
Олтурурча терк этгин,

Тахир болса ханыбыз,
Къууат келир Къазаннга.
Ариу сёзю бла ол
Жол табар хар инсаннга».

XIII

Бухаргъа кериуанла,
Ётюп Идил сууундан.
Кетдиле, сингип къумгъа,
Сёз бегитип Къазандан.

Кериуан баш — боз тюе,
Юсюндеги ким эди?
Аны ариу жырлатхан,
Сюймеклик кесимиди?

Аны жыры ушайды
Чагъып тургъан терекге
Бирде кырдык тауушха,
Не къутургъан черекге.

Ол бирде ушай эди
Тюзда жел жилягъаннга
Бирде сундура эди,
Къабырдан нарт къопханнга

Идил жагъаларындан,
Бухар элге киргинчи,
Тохтамай жырлап барды,
Зухурасын сезгинчи!..

«Жарыкъ кече жулдузла,
Сен кёре болурмуса?
Сюймеклик ийнарыма,
Наным, жолугъурмуса?

XIV

Зухура да жырлайды,
Чыкъмай элге, туурагъа.
Сыфатынгы излейди,
Къарай баргъан суулагъа:

«Идил суу булгъанады,
Жан-жанына урады.
Алай манга эс бурмай,
Акъ толкъунла бурады.

Сора кёкге къарайма,
Кёп жулдузла санайма.
Излейме ичлеринде,
Сени бирда тапмайма.

Сени жулдузунг жансын,
Минг жылланы ёчюлмей.
Ачы, осал дуньяда.
Зорлукъ, артыкълыкъ кёрмей.

Сен мени жулдузумса,
Жарып тургъан айымса,
Жылыу берген кюнюмсе,
Кёзюмю — инжисисе».

Жырла этип бир бирге,
Ала кенгде турдула.
Жюреклери от жана,
Кёп умутла къурдула.

XV

Кюнлени бир кюнюнде,
Тахир айтды тенгине:
«Тынчлыкъ келир жаныма,
Жортсам Къазан жерине.

Атама бир жетейим,
Ыразылыкъ алыргъа.
Берир болса кериуан,
Зухурама барыргъа».

Атасына баш уруп,
Барды аны къатына:
«Атам, жаным, келгенме,
Жол берсенг муратыма.

Эркинлиги жокъ къушну,
Жашаууду-жашауум! —
Деди, мудах сюелип,
Айталмай, ачыкъ дауун. —

Кёп мычымай мен анда,
Ызыма терк къайтырма,
Сени ыразылыгъынгы,
Ахмат ханнга айтырма...»

Атасы къучакълады,
Башындан да сылады.
«Тахирчигим, бар, солу,
Ашыкъдырма жылланы.

Ашыкъма, сени жалан
Онбеш жылынг жешгенди.
Унутмайды хан — атанг,
Санга оноу этгенди!»

Эрттенлик жел ургъанда,
Экинчи да, уяла,
Келди Тахир къалагъа,
Узакъ жолгъа къурала...

«Угъай, — деди Бухар хан, —
Сюйген балам, Тахирим.
Къазан эли узакъды,
Сюймейме аны жерин.

Кимди ол — татар къызы,
Сен аны чола сюйюп,
Унутдунг сеи дуньянгы,
Тамам ёренге кюйюп:

Ариу къызла кёпдюле,
Узакъ бармай, жууукъда:
Тюркмен, Хункярда, Шамда,
Къарарча сен зауукъда...

Аллай къатын керекди,
Айтханынгдан чыкьмагъан.
Ёртен сюймеклик бла,
Эсинги къурутмагъан.

Бар ханлыкъны, байлыкъны
Иеси сен боллукъса,
Бир жангыз кесинг,Тахир,
Аны саулай къурлукьса.

Сюймекликге хорлатхан
Зр кишиге саналмаз.
Ханлыкь анга къалса да,
Тийишли жюрюталмаз»...

Тахир мудах кьарады
Атасыны бетине.
Сора, адепни атмай,
Былай салды эсине:

«Мюлкю болгъан игиди,
Ханлыкъ да бек аламат.
Бир Зухура сюйгеним
Жюрегиме аманат».

«Тели затла айтаса!» —
Деп, къычырды атасы.
Тар зинданнга атдырды,
Болмай азда хатасы.

«Къазан ханны ийиси
Кирмесин биз арбазгъа.
«Зухура» деп сагъыннган а,
Кетер кери — къайтмазгъа!»
kermen
Модератор
 
Сообщений: 1269
Зарегистрирован: 27 окт 2005, 04:00

Сообщение kermen » 31 окт 2007, 12:03

О крачаево-балкарской литературе еще здесь-
http://www.interkavkaz.info/index.php?showtopic=3962
http://www.interkavkaz.info/index.php?showtopic=4146
kermen
Модератор
 
Сообщений: 1269
Зарегистрирован: 27 окт 2005, 04:00

Сообщение kermen » 14 мар 2008, 10:56

14 декабря 2007 года
Билал Лайпанов - старая юность тюркской
поэзии
Большие поэты малых народов – всегда явление всеобщего порядка
из-за напряженности в них идеи национально-культурной
идентичности. Они всегда деятели культуры в широком смысле (по
точному определению Светланы Червонной – ETNIK ENTERPRISER),
так как несут в себе весь запас поручений своего народа.
Исмаил Гаспринский, Чингиз Айтматов, Олжас Сулейменов, Кайсын
Кулиев, Билал Лайпанов и другие в своем творчестве и
культурном деянии осуществляют собой тип нового
мифологического героя. Основная черта таких поэтов – яркое
экзистенциальное призвание, постижение трансцендентности через
любовь и отрицание всех барьеров на пути к духовному
освобождению.
Деятельность этих больших тюркских поэтов Нового времени,
каковым считается и народом, и собратьями по поэзии
карачаевский поэт Билал Лайпанов, подразумевает прощание со
старой поэзией (так называет он одно из
стихотворений-концептов, каковыми насыщена вся его поэзия).
Не ножом взлечу из ножен,
Чтобы резать ветер воли.
Как змея из старой кожи
Я ползу навстречу боли.
Словно слово из кавычек,
Выпускаю на свободу
Душу из брони привычек,
В жизнь вхожу, как входят в воду.
Он почти одинок в пространстве карачаевской поэзии, которая
часто эксплуатирует народное красноречие и условную поэтику, а
также технику лирического монолога с его кругом привычных тем
и мотивов.
В критике обычно называют главные символы его поэзии «камень»
и «дерево», создавая некую статику образа всей поэзии. А у
него все символы работают, взаимодействуя в истории и в
песочных часах мгновения.
Его стихи – новая для карачаевцев антология ощущений,
медитативных озарений, смыслов, перечтений – мифологических и
фольклорных, уплотненных до мысли, стремящейся к целому.
Поистине первородная задача – объять необъятное в необжитом
современной рефлексии мире. Критик назвал его «Парнасским
Гаврошем». Энергия отрицания старой поэзии, предвещающая в
конце каждого века ломку всяческих канонов, равна энергии
пересоздания смыслов их укрупненной связанности.
Тем более знаменательно выстраивание им нового модуса поэзии в
противовес общей тенденции литературы рубежа нового
тысячелетия, отмеченной Мишелем Фуко как «отлучение от
дискурсии мысли, становящуюся простым проявлением языка».
Апокалипсический миф постмодернизма, к которому пришло
человеческое развитие от религиозного и языческого мифа,
включая тоталитарный миф революционного переустройства в
бывшей «Стране Советов», получает в поэзии Лайпанова свой
вариант, который можно назвать – «По ту сторону апокалипсиса».
Для его поэзии этот миф не более чем общепринятая условность,
которую он переживает в допущении, манифестируя со всеми его
приметами в стихотворении – «Я человек ахырзамана
(апокалипсиса)». И в то же время, отрицая его всем своим
поэтическим творчеством, на сущностном онтологическом уровне,
отсутствием «космического безволия» маленького человека,
затерянного в «мире вещей». Человек Лайпанова отличается
универсальным оптимизмом, который от «древа» и «камня»
(название главной его книги и многих стихов) карачаевцев, их
языкового мировидения. Это «человек места», осознающий язык
(logos), как форму свободы и сохранения «своего «Я».
Не думаю, что Билал Лайпанов всерьез осознает себя
представителем «Направления». Но, следуя «Закону эйдетического
параллелизма» (Платон), и шире – телеологизму истории, в том
числе и культурной, он повторяет последовательно все этапы
поэзии XX века: от романтизма, символизма, футуризма,
«Будетлян», до постмодернизма, знакомых ему в русской и
переводной европейской поэзии, и присутствующих в виде имен,
голосов (Цветаевой, Есенина, Хлебникова, Лорки), так часто
встречающихся у Лайпанова. Тем не менее, весь этот
мастер-класс присутствует и участвует в символическом
пространстве его поэзии в контексте национальной парадигмы.
Вместимость тюркской поэзии (и шире восточной), в своей
закрытой системе «совпадала» со всеми классическими этапами
европейского литературного развития (Возрождения, Просвещения,
Реформации, Барокко (у тюрков – «эпоха Тюльпана»), до
современного постмодернизма. Еще ранее – символический космизм
Бальмонта, Хлебникова, Белого или цвето-числовые планетарные
структуры «Семи поэм» Низами, а еще раньше – гимнические песни
Тенгрианства, посвященные богам Западного и Восточного неба.
А само тенгрианство с ее «Сумерками» представило ту форму
«актуальной бесконечности», питающую всех больших поэтов,
которые и «начало» и «конец», не отвергающее «Да» и не
утверждающее «Нет»! Опыт радикальной сомнительности,
непредсказуемости, предшествующей «Великому Ничто» Гегеля.
Приведем стихотворение «Я человек ахырзамана (апокалипсиса)»,
подробнее в доказательство того, что его манифест в своей
спонтанности становиться актом поэзии. По словам М. Лобанова,
«...Он кричит на своем языке...». В потоке сознания своего
героя, Лайпанов выделяет три времени, подобно Блаженному
Августину в «Исповеди»: настоящее прошедшего, настоящее
настоящего и настоящее будущего:
…Меня омывает вчерашний дождь,
Вчерашняя молния ударяет меня,
Я снова умираю в той войне…
Таким образом, герой погружен в бесконечность, а память
превращается в важнейшую категорию, преодолевающую смысл
конечного. Это предает глубину историческую и личностную. В
варианте Лайпанова, память ощущается как катаклизм,
повергающий человека в пустоту космоса.
Сложная архитектоника константных и диффузно проникающих друг
в друга концептов Б.Лайпанова состоит из метатекстов и
интертекстов тюрков, и от Библии, приравнивающей Слово к
бытию. Это особенно уникально в эпоху межвременья, когда сама
литература и само Бытие – не безусловны.
Этот повторяющийся интертекст о процессе рождения стиха,
проходит через всю поэзию и создает сложные конструкции во
взаимосвязи человека и космоса. Эти конструкции по своей
сложной естественности, как бы пробуждают читателя к
интерактивному восприятию, ибо прочтение стиха так или иначе
участвует в его порождении:
«Моя душа, как обруч вокруг земли – из не спетой песни, одна
сторона души повернута к земле, другая к Азраилу – молнией».
(Подстрочный перевод – мой).
А вот главная метафора:
Поэзия – озеро, открышее
глаза...
Поэзия – озеро,
Открывшее глаза.
Сердцем пью из него
Отражения,
Ладонью черпаю
Свое лицо
Из глубины.
Велико ли озеро,
Не знаю,
Но когда пою,
На другом берегу
Огни загораются.
Может, я не пророк,
Чтобы перейти его
Посуху,
Но за всю жизнь
Обойду без посоха
Пространство моего
Голоса.
А там – стану
Озером, открывшим глаза…
В этом стихотворении небесная конструкция создает ясную
прозрачную притчу о восхождении к трансцендентности как к
«пространству моего голоса».
В повторяющемся образе одинокого охотника Бийнёгера, который в
фольклоре однозначно трактуется как осуждение героя,
восставшего против природы, истребляющего без меры благородных
животных, и наказанного еюи наказанного ею ()днозначно трактуя
как осуждение. Подобно тому, как поэт, поддавшийся демону
творчества, отгорожен от мира людей в ловушке Бийнегера – в
башне стиха, из которой поэт может выйти только ценой
самоуничтожения, «рассыпавшись стихами».
В стихотворении «Пересотворение мира» порождение слов влечет
за собой порождение смыслов, как бы организующих Материю
заново:
Только тогда будет свободно все вокруг,
Вблизи и вдали, и в будущем.
Только тогда вырастут у слова крылья,
Река найдет старое русло,
Слово – смысл, а человек – истоки.
Снова все голо и открыто.
Змей-искуситель – сам кусает себя за хвост.
Адам и Ева возвращаются в рай…
Мифологический мотив продлен здесь новым смыслом, ибо Ева в
карачаевской транскрипции Хауа (в переводе «воздух»,
«атмосфера») а Адам – «человек». Мифологема перволюбви
сопрягается с идеей творчества, как воздуха, окружающего
человека (в стихотворении «Человек и искусство»).
Карачай – национальный космос его поэзии, центр
концентрической модели мироздания, который находится на
пересечении значений – небесных и земных, исторической и
личной судьбы, включая в свой предметный и метафизический
вихрь звезды, радугу, семь пластов неба и земли, семь дней
недели и семь музыкальных нот, самослагающихся и
предопределенных сакральным числом «семь».
Эдемов и геенн седмица
Свет и зной
Мой Карачай родной.
Сакрализация числа «7», свойственная тюркской традиции,
получила в восточной традиции особую свето-числовую символику.
Для него семь букв слова «Карачай» – предмет постоянной
рефлексии, игры созвучий, мольба и заклинание в мире, где
понятия Родины подверглось кощунственным смещениям.
Естественные перипетии «Великого переселения народов» в
далеком прошлом кажутся нормальным брожением по сравнению с
потерей места и языка, памяти и надежд, связанных с геноцидом
и депортацией карачаевского и балкарского народов.
Обжигающая и трагическая внутренняя интенсивность переживания,
чувство отнятой и возвращенной Родины – оправдание всего его
творчества. Гимн Карачая, цикл стихов о Карачае – это не
просто патриотическая лирика, а всеобъемлющий дискурс во всем
его общегуманистическом, политическом и культурогенном смысле,
расширяющийся в мир и возвращающийся к центру – камню «Къадау
Таш» и «Одинокому Древу Родины»... Это образы, обладающие
пространственной протяженностью, своей ментальностью. Так,
ива, оплакивающая как Гошаях Бийче возлюбленного, обняв
ветвями израненную прогрессом землю. Сатанай стирает белье в
Волге, сама став продолжением реки. Героиня карачаевской поэмы
Сафият утопилась от несчастной любви, чтобы потом лежать на
каменистом зеленом берегу, отдав природе свое тело и став ее
частью. Здесь типичная восточная оппозиция души и тела
включает смерть в общеприродный порядок, продолжая поток
жизни.
Айджакаджа – образ женщины, включенный в трехступенчатую
метафору природы человека и вечности, олицетворенных в образах
расцветшей вишни, женщины и белого жеребенка. Для Лайпанова
ранняя весна – это субстанция холода, преждевременного и
коварного, убивающего расцветшую красоту.
Падает снег и сверкает под яркой луной
Айджакаджа
Только не тает на лицах покров ледяной
Мертвые мы иль живые с тобой
Айджакаджа?
У него всегда разрушаются цепочки метафорических пар
(природа-человек), чтобы создать новый смысл.
«Рыба, лед, человек» – здесь природа и человек в системе
зеркал – рыба в безвоздушном пространстве замерзшей воды
бьется об лед, по которому идет человек, видящий рыбу подо
льдом, отражающим его внутреннее состояние, такое же
безвоздушное и безысходное.
Багровый закат льет кровавые слезы... Это он, поэт, оттаявший
от улыбки женщины, плачет скупыми слезами слепого.
Метемпсихоз – перетекание образов и видений, процесс
углубленный рефлексии по поводу «цветущей сложности» Бытия в
самых разных проявлениях – это не самоцель, а игра смыслов,
работа по пересозданию стиха и мира, в их взаимосвязанности и
взаимодействии.
Наиболее общее поэзии Б. Лайпанова – это его религия жизни,
преодолевающая инстинкт смерти, «конца истории», «изжитости
современности» – провозглашаемых каноном постмодернизма.
Это особенность тюркского миропонимания зиждется на огромном
во времени и пространстве опыте выживания, исторически
присущей интенции. Эта интенция совпадает в конце века с
европейской философией, к каковой можно отнести слова Роже
Гароди: «Мир выживет, и ему не придется более прокладывать
фарватер по моему пути сопротивления бессмыслице… пытаясь жить
по-другому, открывая возможное будущее».
Не изменяющее Б. Лайпанову ощущение жизни как таковой – это
витальность не физическая, а духовная, которая уходит к
древним мифологическим корням, к тюркской общине, к
мифологизированному чувству общности, опирающемуся на
природные для нее формы этики:
Я не из тех, кто говорит уныло…
Коль завтра в гроб, неужто жить не грех?
Хоть помню я, что ждет меня могила,
Я не могу сдержать счастливый смех…
Тот по душе мне бык,
Что дерзкой силой
Соперничает с грозною скалой.
В стихах «Однажды я сорвусь со скал», «Человек и смерть», «Я
старый тур», «Надпись на надгробье», «Звезды выпили мою душу»
продолжается старая тюркская письменная традиция, которая
началась с Орхоно-Енисейских надгробий VI века. Смерть,
устремленная в будущее, стала началом тюркской поэтической
метафизики.
«Душа, как птица с дерева вспорхнет,
Коротким и внезапным будет взлет,
Когда бы души без труда могли,
Как птицы, отрываться от Земли,
И, как псалому собирать для гнезд
На небесах лучи далеких звезд…»

Б.Лайпанов
«Заигрывание со смертью» у Лайпанова, спор с Азраилом –
сквозная тема насреддиновских и суфийских притч, принадлежащих
к мусульманской ереси, продолжается в его стихах:
Ты болен, стар, ты доживаешь век…
Признай, что гнусен, низок человек…
Признай, я отступлю еще на час…
Признай, старик – все мерзости от вас!
Скажи старик – ты все равно умрешь,
Что истин всех тебе дороже ложь,
Смерть ближе жизни, зло – милей добра»…
Но плюнув смерти в грозный лик,
Вздохнул и умер, не солгав старик.
Поэзия Лайпанова заполняет и вытесняет космическую пустотность
суфийской любовью, молитвой красоте жизни, существующей в
самих ее проявлениях – феноменах живой природы. Его
антропоморфизм часто выражен в зооморфных субъектах, по
сравнению с которыми – человек не столь идеален.
Конь, Волк и Тур (тотемы тюрков) – это возобновляющиеся темы
поэтического состязания у тюрков. Они – двойники человека в
его сущности и назначении.
Старый Тур в последнем прыжке со скалы перед смертью, Волк –
как концепт свободы даже песни свои поющий, воздев глаза к
небу, в отличие от Собаки.
И, наконец, Конь (крылатый, с солнцем в голове, с надеждой в
гриве), в антологии тюркской поэзии и эпике, в романных
метафорах Чингиза Айтматова, Кайсына Кулиева и Тимура
Зульфикарова, в русской поэзии В.Высоцкого и Б. Слуцкого. Тем
труднее Лайпанову взойти по планке, чтобы сохранить тавро
мастера. Природная пластика, символизирующая человека, историю
и саму жизнь в неостановимом беге коней. У него это всегда
трехступенчатая структура по принципу китайской шкатулки
(природа, век, судьба).
«Пусть Родины моей увидишь ты приметы,
Ее саму, и то, что я пишу о ней:
Хвостами, словно мух, сбивающих столетья,
Свой бег стремящих в вечность, надежд моих коней».

«Еще землёю стать мы не успели,
Как ей самой грозит смертельная беда.
Скрипят скелеты их. А на скелетах травы
Растут, леса шумят, течет по ним вода».

«Луга от их мочи цветами покрывались
От ржанья яркий свет струился с высоты…»

«Пословицы такой мне смысл давно уж ведом
Собака мчится лишь за мчащимся конем.
Вот так же и мой стих за вашим ржаньем следом
Рванулся и бежит сквозь время на пролом».

Стихотворение Б. Лайпанова «Когда идут, дорога, по тебе» –
заканчивается словами, обращенными не только к опыту предков,
но и самому новейшему настоящему: Ломать дороги ваше ремесло /
Дороги, что вы сами выбирали.
Камни, на которые опираемся, – это уже символ Кавказской
мифологии. Новое мифологическое мыслительное пространство
материи камня и древа, неспокойной и чистой воды, скал и
парящих орлов и сверкающих молний, требующих высоты и
тренированности духа.
Лайпанов выстраивает в общетюркской новую модель богоборческой
мифологии, преодолевающей плоскость традиционной колеи.

ЗЕМЛЯ и НЕБО В ПОЭЗИИ ЛАЙПАНОВА

Вертикали от Земли к Небу и обратно – это, как бы «вольтова
дуга», которой напряжена вся его поэзия.
День рождения поэта 12 апреля – День космонавтики – это
событие почти мифологическое для поэта. Пересечение границы
миров, завершающее естественное, присущее человеку
восстановление прерванной связи с Небом в процессе мироздания.
В этом прорыве – восхождение к трансценденции на «ядерном»
уровне стиха и всей его поэзии. Механика духа преодолела
физическую плотность земного притяжения, в постоянной
этической оппозиции семи слоев Земли и пяти слоев Неба,
отнятого человеком. «Как зародыш, пробив скорлупу яйца» –
человек в космосе, расставание души с телом на карнизе скалы в
высверке молнии, невидимые дневные звезды, Родина на семи
звездах Большой медведицы – это образные молекулы стиха,
которые потом усложняются и связываются в новую оппозицию.
Тяжесть земных бед не дает человеку оторваться от Земли и: «У
Жизни на челе – черные отметины, а у Смерти на темном челе –
светлые блики».
Стихотворения «Белый баран и Черный баран», «Сердце – солнце»,
«Женщина – лето», «Луна и женщина»…
Черный баран апокалипсиса и Белый баран сотворения, в стуке их
рогов – вечная схватка, и человек пытается удержаться за их
рога. Ёрюзмек и Кызыл Фук – перволюди из эпоса, поделившие
Небо на Доброе и Злое. Преисподняя и Небо (стихотворение «Змея
и Голубь»). Голубь со змеиными глазами и Змея с нимбом Голубя
– в этом дерзком сопоставлении, проглядывает в наше сегодня
древний хтонический Хаос, грозя новыми бедами.
Сочетание архаики с модерном неисчерпаемо для самообновления
поэзии Лайпанова.
Небо покажется серым от пыли,
Она садится на пыльное дерево,
Как душа дерева, вышедшая наружу,
Птица с обожженным зеленым огнем крыльями.

Это тот же персонаж, олицетворяющий извечную неполноту
человека из-за отсутствия Небесного.
РЕЛИГИЯ
Обращение Лайпанова к Исламу, в лоне которого всегда
развивалась восточная поэзия, включая еретический суфизм и
хуруфизм, является продолжением культурогенного начала его
поэзии.
Первые большие поэты Карачая и Балкарии начала XX века
начинали как религиозные деятели. Мусульманская
просветительская традиция продолжилась до 40-х годов XX века,
оставляя в своем поле все значимые поэтические имена.
Рубеж и начало века, знаменуемые, обычно усилением
религиозного начала именно в поэзии, как «керамат»
(ясновидение, пророчество) – т.е. прямая речь, божественного
новопроисхождения. В карачае-балкарском сознании импульс
творчества прямо связан с легендой об откровении, явившемся
Пророку Мохамеду.
В конце XX века карачаевский поэт, прошедший вместе с веком
трагический путь от богоборчества к покаянию, испытавший
разрушение самих основ жизни, артикулирует вопрос из суры
Корана – «Поэты»: «Кому поклоняетесь вы (поэты)?» И отвечает:
«Камню и древу. Языку, который дала мать». Вместо ожидаемого
из всей его поэзии вывода – Добру, Совести, Достоинству
Человека, Нации. Это экспликация, вывод за скобки не
исчерпывает, но заостряет тезис о человечестве, как группах
людей, объединенных Верой, Разумом и Культурой. Как в Коране –
«сонмы», «толпы», «группы», а не глобалистски распыленное
статистическое человечество: «Миллетчиме, эмда Умметчиме» (Я
представитель нации и религиозной общины). Ведь не
«маркированный» родом, нацией человек не может быть верующим.
Этика общины приравнивается к религиозной, оберегает от
атомизированного распада и универсализации.
Прямая зависимость современного мира от научных открытий,
погрузившая в пустоту отдельного человека, в Восточном и
Евразийском пространстве опровергается изначально:
«Богопознание есть поражение разума», и возврат к религиозной
парадигме вовсе не означает регресса духа.
«В огне совести и веры» – название одного из последних
сборников; в подзаголовке старое, жанровое обозначение
тюркской поэзии – «Дефтерле» – тетради Добра и Зла. Исламские
тетради – вольная, некнижная форма спонтанного Слова, Столпы
Веры и Прямой путь к Богу в преддверии Конца, обозначенного,
как художественная реальность. Поэт очищает эти столпы от
схоластических наслоений в огне трагического века. Это уже
прямой Путь, отягощенный сатанинским извращением всех
национальных и среднечеловеческих этических норм, требующих
покаяния и осознания. Он точно регистрирует «признаки жизни»
сохранившиеся в уже происходящем на глазах замедленном
апокалипсисе.
Суры Корана он дает в метафизическом прочтении.
Для Лайпанова такая «ортодоксальность» – это возврат, похожий
скорее на бегство, «бегство» в том культурологическом
понимании, в каком совершили его Гёте, Гердер, Константин
Леонтьев, Б. Соловьев и другие филоориенталисты, трактовавшие
позитивный опыт мусульманской уммы. Для Лайпанова, прошедшего
в своей поэзии через опыт символистов и модернистов, через
восточные суфийские штудии о Любви, «Любящей и Любимой»
наступает новый этап. Ясность, доходящую до аскезы, он
возводит отныне в новый художественный принцип, и как бы
исполняет главный канон этики тюрков: хорошее слово –
правдивое слово. Отсюда его обращение к прямому
публицистическому слову, которое становится для него
«национальным делом». Учреждает издательство «Мир дому
твоему», газету с тем же названием, журнал «Ас-Алан»,
демократическую организацию «Джамагат», входящую в
Федеративный союз народов Европы (FUEN), которая является
консультативным органом ООН и Евросовета.
Журнал «Ас-Алан» был единственный в России журнал,
объединяющий малые народности Российской Федерации в
отсутствии прежней огосударствленной дружбы народов,
легитимизировав этнополитический комплекс проблем на
переходном кризисном этапе, кризисе национального общения не
только репрессированных малых народов, но и больших,
объединенных культурной исторической родственностью и
современной злободневностью. После «Ас-Алана» это снова –
общность, в расчлененное тело которой вдохнули душу, и она
заговорила. Отрадно, что эта новая родственность инициирована
нравственными и организационными усилиями нашего земляка и его
коллег по благородной деятельности на ниве культуры, воочию
осуществляющих триаду первого просветителя тюрков начала века
«единства в языке, делах и вере» И. Гаспринского.
По нашей старой тоталитарной тенденции этот глоток свободы
кое-кому показался чрезмерным...
Что такое сегодня большой поэт? Большой поэт в том беззаконном
и редкостном для нашего времени смысле, само появление
которого как бы противоречит здравому смыслу? Это мощная
социокультурная энергетика. Это не «поэзия шедевров», а
поэтическая работа. Поэтическая работа, которая, в конечном
счете, сублимируется в шедевры, но реализуется «в программе»,
во всеобъемлющей матрице образов, тем и сюжетов, нечаянных
поводов, карте понятий, объединяющихся в концепты, бесконечно
варьируемые Музой. Это все тот же поиск смысла жизни и истории
в пределах индивидуального творческого опыта.
Все это есть у Билала Лайпанова.

ФАТИМА УРУСБИЕВА,
литературовед, доктор культурологии
версия для печати
все новости
архив новостей
kermen
Модератор
 
Сообщений: 1269
Зарегистрирован: 27 окт 2005, 04:00


Вернуться в Литературное творчество

Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1