Балкарские эпические песни

Для творческих людей

Балкарские эпические песни

Сообщение kermen » 03 авг 2007, 13:22

Оторванный от основной своей этнической массы - древнейшего тюркского племени
маджар - этнос таулу с начала XV в. начинает приспосабливаться в горах
Центрального Кавказа к новым этнотерриториальным условиям, что происходило
сложно, а порой и драматично [1].
Основная масса таулу в XV - XVIII вв. продолжала проживать в верховьях
Черекского ущелья, в ауле Уллу Малкъар - Большая Балкария, который долгое
время оставался основным политическим, экономическим и объединительным центром
общины Таулу Эль. Выборный парламент Халкъ Тёре проводил здесь свои заседания.
Верховный князь Таулу Эль - олий, власть которого номинально распространялась
на всю общину, на аристократическом совете "бий кенгеши" с участием
парламентариев "тёре адамлары" обычно выбирался из этого общества.
Общенародный карачаево-балкарский праздник весны, будущего урожая, почитания
стариков и усопших - "Голлу" опять-таки проводился в Большой Балкарии,
километрах в десяти от села в обширной местности Уштулу.
По преданиям, Тимур вошел в Балкарию через Чегемское ущелье. Воины его
разделились следующим образом: авангард двинулся против течения реки вперед,
одна часть пошла на северо-запад, в Баксанское ущелье, а другая - на
юго-восток, в Хуламское ущелье. Здесь он оставил свой кровавый след в
названиях гор, камней, перевалов, пещер и т. д. Так, ниже Хулама, в верховьях
Ак Суу (Белая Речка), в местечке Баш Тыкыр, на небольшой лесной поляне Шау
Хуна сохранилась куча небольших камней одинакового размера, которую местные
жители называют Акъсакъ Темирни Турусу, что в интерференции звучит как Память
о пребывании Железного Хромца. Через Хуламский перевал воины его вошли и в
Черекское ущелье, где ими были разрушены десятки крепостей в горах, аулы
сравнены с землей, а население истреблено. Однако надежные укрытия в пещерах и
труднодоступность местности спасли его жителей от массового истребления. Это
сохранило какую-то часть населения, которая в дальнейшем пополнила число
жителей других ущелий, да и в целом генофонд карачаево-балкарского народа. "По
мнению многих стариков, Балкарское ущелье является старейшим поселением
балкарцев, откуда они постепенно заняли другие ущелья" [2], - писал Л. И.
Лавров.
Согласно преданиям, название скалы в ауле Уллу Чегем Къызла Кюйген Къая -
Скала Сгоревших Девушек - местные жители связывают с походом Тимура. Не
выдержав насилия, творимого его полчищами, четыре сестры поднялись на эту
вершину, попрощались друг с другом, подожгли себя и, взявшись за руки,
бросились вниз. Об этом событии повествует данный текст, создание которого,
очевидно, связано с легендой и носит несколько поздний характер:
Къая ыраннга чаба-жорта чыкъдыла,
Тёртюсю да къолларындан тутдула,
Ж(Й)иляй-сарнай кёзлерин байладыла,
Жа(Я)ннган отха юслерин( кум.- оьзлерин) алдырдыла,
Алай бла кёллерин къандырдыла.
Бир кишини къатларына къоймалла,
Ахыр сёзлерин алайчыкъда айтдыла.
Къая ырандан эллерине къаралла,
Бирлейин алайдан чынгадыла,
Алай бла атларын айтдырдыла.
Быстро к пропасти они добрались,
Все четверо взялись за руки,
Плача и рыдая, глаза свои они завязали,
Превратили себя в горящие костры,
Таким выбором смогли себя успокоить.
Никого к себе они не подпустили,
Последние слова они произнесли здесь.
Стоя над пропастью, посмотрели на родное село,
И вместе бросились оттуда,
И прославили себя этим действием.
Песни XVI в. главным образом говорят о миграции небольшой группы людей с
востока на запад (! На востоке Кумыкская равнина!), называют имена их предводителей, которые воспеваются как
достойные предводители племен карачай и чегем. Это песни о Карче, Боташе,
основателе рода безенгиевских князей Суюнчевых - Баксануке, о вооруженном
столкновении чегемцев с жителями аула Зылгы, которые пользуясь их временной
слабостью, совершали сюда набеги, о холере в Большой Балкарии.
Тексты, относимые к XVII - XVIII вв., дают более яркую картину жизни общины
Таулу Эль того периода, что подтверждается содержательно-повествовательным
характером этих произведений. Это был период сплоченности всех субэтнических
групп балкаро-карачаевцев, когда росли их людские ресурсы и материальное
самообеспечение за счет горного землевладения и скотоводства.
XIX в. занимает особое место в духовной жизни таулу, что подтверждается
архивными документами.
Постараемся передать народные предания о жизни страны Таулу Эль в рамках
указанных временных дат.
Рассмотрим группу песен карачаево-балкарского фольклора, тесно связанную со
сном, как с этнографическим атрибутом поверья в быту, и постараемся дать ей
поэтико-исторический анализ. Думается, что в художественно-эстетическом
развитии песенной культуры нашего народа данный композиционный прием сыграл
весьма положительную роль. Это подтверждается содержательным материалом самих
анализируемых произведений.
Существуют песни мифологического содержания, в которых авторский монолог или
диалог участвующего в них эпизодического персонажа передается в виде ярких
лирических размышлений. Эти песни о вполне реальных людях и значимых в общине
событиях создавались на основе сильно романтизированных легенд, которые с
течением времени обрастали мифологизированными сюжетными элементами. К ним мы
отнесли бы такие произведения народной словесности, как "Мыжырыуланы жаш
Боташ" - "Молодой Боташ из рода Мыжырыуевых", "Аликка улу Хажибий" - "Хажибий
из рода Аликкаевых", "Бекмырзала, Къайсынла" - "(Братья) Бекмурза, Къайсын",
"Акъай улу Aппа" - "Aппa из рода Акаевых" и т. д.
В первой из названных песен, которые бытуют в карачаевской этнической среде,
повествуется о сне, который видел в молодости некий Боташ. К нему является
женщина. В диалоге между ними она представляется покровительницей сновидения
Чомпараш. Покровительница толкует увиденный им сон, который в устной песенной
традиции звучит следующим образом:
Ол да тюшюн саулай анга айтады,
Чомпараш да жоралап, былай башлайды:
- Ол кёрген бууунг да
Къандан толгъан кёпюр да - сенсе.
Ол эгер а - сени душманынг ортанчы къарындашынг.
Итле уа - аны аманлыкъчы нёгерлери.
Мутхуэ кёк - сени къатынынгды,
Сени ёлгенинге мудах болгъанды.
Жарыкъ жулдуз а - къарындашынгды,
Сени ёлтюрюп, къатынынгы аллыкъды.
Кёгюрчюнле уа - бири сени эгечинг,
Бирси уа - къайын къызынгды.
Лячинледен бирлери - сени кичи къарнашынг.
Бирси уа - сени къайынынг.
Эки къаргъадан бири - анангды,
Бирси болур - сени къайын ананг.
Къузгъунладан бири - ёз (оьз) атанг,
Экинчиси - къайын атангды.
Сен сау къалсанг - халкъгъа баш боллукъса,
Къарындашынг ёлтюрсе уа - тас боллукъса.
Он полностью передал ей свой сон,
Чомпараш так начала свои слова:
- Виденный тобой олень
И полный крови мост - это все ты и есть.
А охотничья собака - твой враг - средний брат,
А другие собаки - его друзья-единомышленники.
Мрачное небо - твоя жена,
Она потускнела из-за твоей смерти (сна).
А яркая звезда - твой брат,
Убив тебя, он женится на ней.
Одна из голубок - твоя сестра,
Другая же - сестра твоей жены.
Один из ястребов - твой младший брат,
А другой - твой шурин.
Одна из ворон - твоя мать,
Другая же - твоя теща.
Один из воронов - твой отец родной,
А второй - это тесть твой.
Если останешься жив - будешь вождем народа,
Если же убьет тебя брат - пропадешь.
Песня эта посвящена знаменитому охотнику, как его называли в народе "жел аякъ (ел аяк- К.)
Боташ" - "ветроногий Боташ", вокруг имени которого ходит множество легенд в
карачаево-балкарской субэтнической среде. Чегемские и баксанские
мифологизированные песни о нем бытуют под названием "Жашарбекляны Жаш Боташ" -
"Молодой Боташ из рода Жашарбековых". Из сохранившихся же преданий, на наш
взгляд, наиболее близка к истине версия, что он был выходцем из Большой
Балкарии. Местные жители показывали развалины сакли, где он родился и вырос,
говорили о причине, по которой он покинул село, они помнят имя его отца и
деда: Темукку и Хубол.
О его сказочной энергии и быстрой ходьбе в Баксан-ском ущелье ходила следующая
поэтическая формула:
Чыгыр Элькъан мычымайын
Алды чабырын къолгъа.
Баралмады Боташны
Кюн жарьшы жолуна.
Лысый Элькан мгновенно
Схватил свои чабуры.
Но не смог рядом с Боташем
И полуденный путь пройти.
Согласно утвердившемуся в народе традиционному мнению, которое складывалось в
сознании людей веками в преданиях, песнях и легендах, первооткрывателем
верховий Кубани был этот самый Боташ. В 1902 г. в своей работе "Из области
обычного права карачаевцев" Борис Миллер писал: "...после примирения его
(Карчи. - X. М.) с кабардинцами последовало переселение всего племени в
нынешний Карачай, открытый быстроногим Боташем, работником или товарищем
Карчи". Здесь речь идет о баксанском периоде проживания карачаевцев, когда они
находились в тяжелых социально-политических условиях.
Произведение "Молодой Боташ из рода Мыжырыуевых" уникально тем, что оно
содержит несколько мифологизированных символических образов, с помощью которых
создаются повествовательные сюжетные элементы, выражающие мысли, чувства и
внутренний эмоциональный тон текста. Подобные художественно-стилевые приемы
играли существенную роль в формировании песен лирического содержания в
карачаево-балкарском фольклоре.
Рассматриваемый текст мы бы отнесли к песне-описанию, "где все
эмоционально-лирическое содержание, как правило, выражается символическими
образами" [3].
В нем символом зла является образ среднего брата, который якобы хочет убить
Боташа и жениться на его жене. Другие же его родственники представлены в
образах различных животных, каждый из которых, по народным представлениям,
символизировал доброе или злое начало. Убедительно высказался о роли
повествовательных лирических элементов в развитии песенной словесности В. П.
Аникин:
"Ранний тип народной повествовательной лирики существенно повлиял на сложение
лирическим песням традиции воспроизводить особые сюжетные ситуации. Каждая из
них таит драму, либо уже случившуюся, либо такую, которая может произойти...
Сюжетная лирическая песня сосредоточила свой интерес не только на драме, как
таковой, не на воспроизведении бытового происшествия самого по себе. Здесь
интерес заключен в воспроизведении психологической ситуации" [4].
Текст "Аликка улу Хажибий" - "Хажибий из рода Аликкаевых", как и рассмотренная
песня о Боташе, был записан в Карачае членами фольклорной экспедиции КБНИИ в
1980 г. в одном варианте. К сожалению, запись не сопровождалась какими-либо
вопросами о личности персонажа песни. Установить же, кто он был и какую роль
играл в карачаевской субэтнической общине Таулу нам не удалось, хотя и
очевидно, что Хажибий, если верить песне, совершал дерзкие по-своему характеру
поступки. Скорее всего он был крупным абреком.
Судя по содержанию текста, образ его сильно мифологизирован, а, как личность,
он куда менее значим, чем Ветроногий Боташ, которого без преувеличения можно
назвать одним из самых популярных и известных людей на заре становления
карачаево-балкарской этнической общины. Он глубоко проник в качестве
мифологического модуса в сюжет ранних карачаево-балкарских исторических и
лирических песен.
Как и в первой песне, основная содержательно-повествовательная роль в ней
отводится сну. Вокруг этого художественного приема и строится весь текст, в
котором иносказательно-метафорические и описательно-символические
изобразительные образы служат толкованию кодированных сюжетных элементов сна.
Как и в тексте о Боташе, здесь участвуют два персонажа: автор сна и его
толкователь, но с той лишь разницей, что в первом случае эту роль выполняет
мифологическая покровительница снов Чомпараш, а в данной песне - умеющая их
отгадывать мать персонажа песни Хажибия, имя которой не упоминается.
Сюжет и композиция песни представляют довольно интересное поэтико-стилевое
явление. Вступительная часть сразу же знакомит нас с Хажибием, который мог
совершить набег на крепость Темир Капу, которая долгое время служила
опорно-оборонительным пунктом Шамхальского ханства (!), захватить ее, забрать там
богатство, а из ворот Темир Капу выковать подковы для своего коня.
Интересна следующая часть песни, которая строится на диалоге между героем
песни и ясновидящей его матерью, где Хажибий просит ее растолковать увиденный
им сан, который не дает ему покоя. Приведем этот диалог:
- Биринчи тюшюм:
Кёкден тюшген къара къузгъун
Келе келип, ат илкичибизге къоннганды.
Экинчи тюшюмю айтайым:
Эки кёк кёгюрчюн чорбат къыйырыбызгъа къондула.
Ала бир бири тюклерин жыртып,
Анам, сени юсюнге къуйдула.
Ючюнчю тюшюмю айтайым:
Къарт гаммешибиз, башын салып босагъагъа,
Юйге айланып, ачы ачы ёкюрдю.
- Керген тюшлеринги, балам,
Бурмагъанлай айтайым:
Сен бюгюн къазауатны керюр кюнюнгдю,
Бюгюн а къазауатда елюр кюнюнгдю.
Къара къузгъун ат илкичибизге
Аны ючюн къонуп керюннгенди.
Тюшюнгде эки кек кегюрчюн
Чорбат къыйырына къонуп,
Тюклерин жыртып, мени юсюме
Андан къуйгъандыла -
Тебен элден эки эгечинг
Манга келип, чачларын жыртып,
Мени юсюме атып, сарнарыкъдыла.
Ючюнчю тюшюнгю айтайым:
Къарт гаммеш босагъагъа салып башын
Аны ючюн ёкюргенди, юйге айланып,
Къарт атанг, босагъагъа олтуруп,
Сени атынгы айтьш, тараллыкъды,
Юйге айланып, жилярыкъды.
- Мой первый сон:
С неба прилетела черная ворона
И села на коновязь (жердь) во дворе.
Расскажу о втором своем сне:
Две сизые голубки сели на крышу нашего дома.
Они друг у друга щипали перья
И тебе бросали, мама.
Расскажу о третьем своем сне:
Наш старый буйвол, голову опустив на порог
И посмотрев в сторону нашего дома, жалобно мычал.
- Содержание увиденного тобой сна, дитя мое,
Я раскрою тебе сполна:
У тебя сегодня будет поединок.
В этом поединке ты умрешь сегодня.
Черная ворона на нашей коновязи
Потоку-то и показалась сидевшей.
Две сизые голубки во сне
Сидели на крыше дома,
Рвали свои перья и мне
Потому бросали,
Что две твои сестры,
Придя ко мне, волосы свои будут рвать
И бросать их в мою сторону, причитая.
Раскрою содержание третьего твоего сна:
Наш старый буйвол голову опускал на порог
И потому жалобно мычал, глядя на дом,
Что твой старый отец, сидя у порога,
Будет произносить твое имя и причитать,
Глядя на свой дом, будет рыдать.
Как и в текстах древнейших заговоров, в песне делается упор на магическую силу
поэтического слова. Здесь мы наблюдаем метафорическую соположенность различных
иносказательных рядов, которая сопровождается покрытыми загадками образами,
содержание которых отгадывается с помощью канонических, потаенных, священных
мифологических модусов. Здесь будет к месту привести рассуждения А. С. Бушмина
о принципах художественного анализа в контексте: "Научная форма имеет целью не
заменить образ каким-либо логическим эквивалентом, а представить его в иных
измерениях, отойти от него, чтобы лучше его распознать, расчленить целое,
чтобы выявить закон его сочленения, объяснить его во всех его внутренних и
внешних связях...", что нами и взято в данном случае за основу.
Содержательные элементы песни состоят из трех таинственных, кодированных
загадок: "къара къузгъун" - "черная ворона", "эки кёк кёгюрчюн" - "две сизые
голубки", "къарт гаммеш" - "старый буйвол", которые отгадываются с помощью
инвокации (зазыву мифологических покровителей), что имеет место и в первой
песне:
Уянып, тюш анасы Чомпарашха
Тюшюмю сорургъа баргъанем:
Проснувшись, богиню сна Чомпараш
Я попросил отгадать мой сон.
Во втором же тексте эту роль выполняет мифологизированный образ матери
Хажибия, которая наделена волшебным умением растолковывать сны. Приведенный
вопросно-ответный прием "загадка - отгадка" типологически возводится к
наиболее ранним этапам в становлении текстовой композиционной культуры и легко
варьируется в жанрах устной словесной традиции. К сожалению, исследование
текста показало, что в количественном отношении мы ограничены в возможностях
проследить внутри жанровую эволюцию этих песен и дать им в какой-то мере
развернутую характеристику в контексте ранних лирических песен, увязывая их
внутреннее формирование с мифоэпическим мировоззрением.
Типологически близок к рассмотренным произведениям отрывок песни, в котором
Бекмырза - один из главных персонажей героической песни "Бекмырзала,
Къайсынла" - рассказывает своему старшему брату Кайсыну о виденном им накануне
недобром сне:
- Къартларыбыздан мен алан, он, эштгенме,
Акъ жугъутурну жюзге тергегендиле. Ой, ой, ой.
Ой, о тергегендиле да,
Аны этинден ашап, шорпасындан нчмей ким жатса,
- Керюр къыйынлыгъын тюшюнде, ой, кёреди.
Эй, Къайсын! Вир аман тюшде, ой, кергенме,
Бу жол бизге жол тюйюлдю, къайтайыкъ. Ой, ой, ой.
Ой, о къайтайыгъ``а.
Атабызны къабарты полкда кергенме,
Берю тонуну эки женги да, ой, кесилип.
Къоспартыда къаласын кёрдюм оюлуп. Ой, ой, ой.
Ой, о оюлуп.
Агъач кесерге Мусук таугъа чыкъгъанек,
Андан атдыкъ, кесип, ой эки илкични,
Ала кетдиле Уллу Черекге кёмюлюп. Ой, ой, ой.
Ой, о кемюлюб``а,
Ол экиси биз болурбуз - къоркъама,
Бу жолубуз жол болмаз деп, ой, айтама.
Кечеги тюш - кюндюз ишге келечи, - деди. Ой, ой, ой.
У стариков наших я так, ой, слышал:
Подстрелить белого тура - это все равно, что
подстрелить сто туров. Ой, ой, ой.
Ой, о считали.
Если кто мясо его съест, а шурпу не выпьет,
Тот свои будущие испытания предвидит, ой, во сне.
Эй, Кайсын! Недобрые сны, ой, я видел,
Этот поход для нас будет недобрым, возвратимся. Ой, ой, ой.
Ой, возвратимся.
Отец наш приснился мне в отряде кабардинских удальцов.
Оба рукава его волчьей шубы были обрезаны.
Крепость его в Коспарты была разрушена. Ой, ой, ой.
Ой, о разрушена.
Порубить лес мы с тобой поднялись на Мусук-гору.
Мы сбросили оттуда два порубленных дерева.
Под водой плыли они в реке Уллу Черек. Ой, ой, ой.
Ой, о под водой.
Боюсь, что эти два дерева нас с тобой представляют.
Этот наш поход не к добру, мне кажется.
Ночной сон - предвестник дневных событий, - он сказал.
Ой, ой, ой.
Композиционная структура контекста состоит из следующей триады романтических
содержательных элементов, которые смогли вобрать в себя все сложности
традиционных поэтико-стилистических формул в передаче пророческого сна
Бекмырзы: "бёрю тонуну эки женги да, ой, кесилип" - "оба рукава его (отца)
волчьей шубы были обрезаны", "Къоспартыда къаласын кёрдюм оюлуп" - "крепость
его в Коспарты была разрушена", "ала кетдиле Уллу Черекге кёмюлюп" - "под
водой плыли они (два дерева) в реке Уллу Черек".
В отличие от вышерассмотренных песен, поэтика сна в данном контексте
передается от одного лица - Бекмырзы, выражаясь иносказательной кодированной
словесно-сценической формулой "загадка - отгадка". Герой песни ни к кому не
обращается за помощью разгадать содержание сна, так как он уверен в
правдивости своих суждений-отгадок. Видимо, это объясняется еще и тем, что
здесь речь идет о событиях, имевших место значительно позднее, чем в песнях
"Мыжырыуланы жаш Боташ" и "Аликка улу Хажибий".
Символы трагедии "оба рукава... были обрезаны", "крепость... была разрушена",
"под водой плыли" в карачаево-балкарской поэтической словесности традиционно
выражают следующие иносказательные смысловые обозначения: "он потерял обоих
сыновей" или "он был лишен опоры", "семья потеряла своих людей", "они были
похоронены".
Кратко коснемся исторических аспектов этой песни. Сыновья князя Айдаболова
Жабоки - Бекмырза и Кайсын - из Коспарты, что в Большой Балкарии, иногда
совершали набеги в Сванетию, откуда происходила родом их мать Хамме. В свою
небольшую группу они включают Тока Рахаева из Безенги и Кучука Урусбиева из
Баксана. Чегемцы отказываются принимать участие в походе, сославшись на то,
что они самостоятельно совершают набеги и в этом деле не вступают в союз с
кем-либо из субэтнических братьев. Устные предания сообщают, что их было
девять человек. Этот набег явился для них роковым. Оказавшись в Сванетии, они
сумели выкрасть ребенка местного князя и еще двух малых детей. Их старый
приятель-сван на этот раз предает балкарцев, и они оказываются в окружении.
Отчаянные и готовые на все, балкарцы стараются договориться со сванами, обещая
отпустить живыми выкраденных детей и с миром покинуть их землю, на что те
отвечают решительным отказом.
Вот как описывал в 1903 г. Тульчинский данное событие, о котором он услышал из
уст сказителей:
"Время подходило к ночи, поэтому имеретинцы решили выждать рассвета, чтобы
лучше и вернее уничтожить балкарцев. Балкарцы решили драться до последнего
вздоха. Произошла кровопролитная схватка, когда-либо бывшая в горах... Из этой
битвы немногие из балкарцев вернулись домой, оповестив своих о смерти Кайсына
и Бекмырзы и других товарищей".
Мифологизация различных аспектов песни продолжалась довольно долго. Так, в
1978 г., во время научной экспедиции по Верхней Балкарии, один из лучших
носителей песенного фольклора Хозаев Хусей рассказал следующую легенду о ее
создании: "Когда оставшиеся в живых пришли в село и рассказали о случившейся с
ними трагедии, отец Бекмырзы и Кайсына - местный князь Жабока - хотел было
наказать их. Но рыцари через посредников сообщили, что несколько человек во
главе с братьями Бекмырзой и Кайсыном разрешили им, если они выйдут из
окружения, о случившемся событии рассказать в Балкарии. Успокоившись, князь
Жабока устроил конкурс на лучшую песню о подвигах и трагедии его сыновей.
Когда конкурсанты - профессиональные певцы и эжиучю - собрались в центре
Большой Балкарии для демонстрации своих способностей, откуда-то появился
мальчик лет пятнадцати, которого до этого никто не видел, и исполнил весьма
интересную песню на заданную тему. Слова и музыка ее удивили всех. Но никто
себе ясно не мог представить, как он появился и как он исчез. Было подозрение,
что это мог быть не человек, а какое-то другое разумное существо -
примат-джин.
Близок по композиции, манере передачи основных символико-загадочных мотивов
латентности (скрытости) сна к рассмотренным нами песням текст произведения
"Акъай улу Aппa" - "Aппa из рода Акаевых", записанный нами в 1978 г. в с.
Булунгу у прекрасной носительницы фольклора Жарашуевой Жюзюм. В" песне речь
идет о содержании сна, которым делится со своей женой один из самых известных
по своей храбрости в Чегемском обществе людей - Акаев Aппa. Со своим братом
Киши они прославились тем, что охраняли по периметру чегемский сектор Главного
Кавказского хребта от набегов сванов. Каковы же исторические основы этой песни
и что сохранила народная память о наших героях? Если считать по вертикальной
линии от нынешних стариков Акаевых до Aппa и Киши, очевидно, реален вывод, что
они могли жить в середине XVII в. В с. Булунгу над селом стоит склеп, который
местные жители называют Акъайланы Аппаны Кешенеси - Склепом Акаева Аппы.
Легенда гласит, что здесь некогда был похоронен всей общиной легендарный Aппa,
а склеп строили лучшие зодчие из Большой Балкарии. Молва также гласит, что в
его похоронах принимало участие внушительное количество людей. Песня состоит
из сорока трех поэтических строк, где роль основной
композиционно-повествовательной формы отводится диалогу.
Авторская мысль, служащая вступлением в контексте, составляет в ней четыре
строки, диалог Аппы - двадцать две, а его жены Дюгерхан - семнадцать
поэтических строк. Во всех рассматриваемых нами текстах не случайно диалог
используется в качестве жанрообразующего композиционного генератора внутренней
структурной организации этих песен. Это напомнило нам слова выдающегося
фольклориста Н. И. Кравцова: "В лирических песнях весьма выразительна роль
диалога, очень часто вся песня представляет собой повествование от имени
героини или героя, т. е. их прямую речь, своеобразный монолог, который порою
близок так называемому внутреннему монологу" [5]. Два персонажа, два диалога в
контексте создают две главные сюжетно-повествовательные ситуации, состоящие из
следующих структурно-содержательных элементов: герою песни снятся змеи, он их
одолевает, но вскоре их становится много и он не может оказать им
сопротивления, к месту происшествия прибегают две старые собаки и жалобно
воют; на этом месте позже оказываются трое козлят с козой и. видя
беспомощность его, жалобно блеют; в конце валится старый дуб, что рос в его
дворе. Латентность загадочных снов легко отгадывает его жена Дюгерхан. Диалог,
по существу являющийся ее монологом, следующим образом звучит на родном языке:
Тюшюнг сени бу затлагъа керюннгенди:
Ол жилянла сени жауларынгдыла.
Сен аланы бир кезиуде хорларыкъса.
Аладан сен хайт деп къутуллукъса.
Артда ала кёп болуп, сени хорларла.
Амалсыз этип, сени онгунгу алырла.
Ол ачы улугъан къарт итле
Бири мени анам, бири ёз анангды, - деди.
Сени елген хапарынга, тейри, сарнарыкъдыла.
Ол юч къара улакъ бла аналары уа, тейри,
Ала сени юч къызынг бла менме.
Санга къарап, барыбыз да сарнарыкъбыз, - деди.
Сени ёлгюргенлени къаргъарыкъбыз, - деди.
Ол юй аллыбызда кесилген эмен терек да
Сени ючюн керюннгенди, мен жазыкъ.
Аны аугъаны бла сени елюрюнг билиннгенди.
Ол тюшле санга андан керюннгенди, - дегенди.
- Сон тебе к следующему приснился:
Эти змеи - твои враги.
В одно время ты их победишь,
Сумеешь освободиться от них.
Затем их будет много, и они победят.
Ты обессилишь, и они победят тебя.
Эти старые собаки, жалобно воющие,
Одна - твоя, а другая - моя мама, - сказала она. -
Они будут причитать о смерти твоей.
Трое черных козлят и коза -
Твои три дочери и я.
Глядя на тебя, все мы будем причитать, - сказала она. -
Будем произносить проклятия убийцам твоим.
Падение дуба в нашем дворе
Тесно связано с твоей судьбой, несчастная я.
Оно - смерть твою предвещало.
Сны тебе к этим событиям приснились, - сказала она.
Как видно, народная лирика в своем становлении лак художественной системы
впитала ряд сложных иносказательных, кодированных образно-словесных систем,
берущих начало из глубокой древности. Содержание рассмотренных песен убеждает
нас в том, что безымянные сочинители народных песен, отображая некогда
внутренний лирический конфликт мятежной души, были близки к общечеловеческому
художественно-образному конфликту языческой древности. Ибо, как тонко заметил
К. Г. Шаззо, "структура лирического конфликта вскрывает сюжетные, динамические
возможности событий, но только в тех проекциях, которые обнаруживают глубинные
корни человеческой психологии... Оно (содержание) должно характеризовать
личность так, чтобы переживания и настроения, возникшие в человеке, вскрывали
процессы в мире как процессы непосредственно в его душе" [6].
В Хуламо-Безенгийском ущелье ходила легенда, что Суу Къызы (Водяная Девушка
или русалка, у кумыков Сув-Пери) пыталась соблазнить и заманить в воды Черека Хуламского
известного общинника XVIII в. Болаку Биттирова, имя которого встречается в
арабописьменном памятнике, датируемом 1709 г. Однако, если верить легенде,
мудрость в нем возобладала над чувствами, и он не дал себя обмануть. Следующим
образом описал этот эпизод известный собиратель фольклора Далхат Таумурзаев:
"Биттирланы Болака Чашлыны жуууна тургъанлай кёрюп, ассыры сейирсиннгенден,
олтуруп, къалкъып къалгъанды да:
Бызынгыда Къара суу,
Уллары-Башындан агъады.
Биттирланы батыр Болака
Къызланы суугъа атады.
Болакагъа къарасам,
Кезлерим аума болалла.
Къарамайма десем да,
Болалмайын къалама, -
деп, Суу Къызыны жырларын тюшюнде эшитеди. Биттир улу аз, кёп жукълагъанын
кеси да билмей, уянып къараса - Чашлы жокъ".
"Болака из рода Биттировых, увидев, как купается Чашлы (Длинноволосая. -
X.М.), задремал и во сне:
В Безенги река Кара суу
Течет из Уллары Башы.
Храбрый Болака из рода Биттировых
Девушек (в шутку) в воду бросает.
Когда я смотрю на Болаку,
Глаза мои закрываются тенью.
А когда решаюсь, что "Не буду смотреть",
У меня это не получается, -
слышал он это песнопение Водяной Девушки. Когда потомок Биттировых
проснулся, не зная, сколько он спал, Чашлы уже не было".
Вера людей в коварство мифологических Водяных Девушек была огромна. В 1976 г.
в аулах Кара Суу и Безенги нам рассказывали, что как-то, стараясь соблазнить
Болаку, спящего у реки, одна из русалок воспевала ему на ухо под шум воды свою
красоту и страсть следующими словами:
Кел, Болака, сакълайым суу бойнунда,
Кече къалгъын мени жылы къойнумда.
Сен керюрсе Суу Къызлада халланы,
Унутурса сен сылаучу санланы.
Мени кёрсенг, къалырма мен эсингде,
Кёп излерсе, тынчаймайын, черекде.
Приходи, Болака, буду ждать у реки.
Переночуй в моих теплых объятиях,
Ты увидишь чудо у Водяных Девушек
И забудешь тело, которое ты гладишь,
Если увидишь меня,
Я останусь в твоей памяти,
Будешь долго искать меня в реке.
Лирические персонажи мысленно вступают в конфликт с виденными накануне ими
снами и хотят только через их разгадку упредить трагедию и выйти из якобы
сложившейся ситуации. Если резюмировать анализируемые нами тексты, то
слагаемыми конфликтных идей являются противоречия с родственниками, неудача в
походе, столкновение лирических персонажей со своими врагами. Конфликтные
ситуации создаются в них посредством таких традиционных композиционных
моделей, как иносказательные, поэтико-стилевые системы,
сюжетно-повествовательные эпизоды, которые созревали в народной душе сотни
лет, формируя оппозицию-противоречие между лирическим персонажем и его
противниками, где обычно терпит поражение первый, хотя симпатии и создателей
песий, и ее слушателей всецело на его стороне.
Судя по известным нам преданиям, наиболее ранними лирическими песнями
классического, монологического содержания являются трагического характера
тексты, в которых содержатся женские причитания о своей тяжелой судьбе и
пережитом горе. Это широко известная не только в Балкарии и Карачае, но и у
других народов Северного Кавказа песня "Гошаях бийчени кюйю" - "Плач княгини
Гошаях". Почти все известные науке варианты, версии и историко-этнографические
проблемы, связанные с этой песней, обстоятельно рассмотрены Ю. Асановым в
специальной монографии, посвященной ей [7]. Исследование Ю. Асанова в будущем
должно дополняться филологическим, фольклористическим анализом, так как работа
ученого-этнографа не ставила своей целью рассмотрение этого аспекта проблемы.
Песня воспевает событие, имевшее место в Баксанском ущелье в первой половине
XVII в. в семейном кругу карачаевского князя Каншаубия Крымшамхалова. Подробно
остановимся на ней несколько позднее.
Сложнее обстоит дело с малоизвестной "Чурукъ Учханны анасыны жарсыу жыры" -
"Печальной песней матери Чурук Учхан". Бытующие здесь устные предания дают нам
основание прийти к выводу, что разыгравшаяся в верховьях Чегемского ущелья
трагедия имела место, по всей вероятности, в начале или середине XVIII в.
Сюжет ее таков: сваны напали на коши местной пастушьей общины, угнали стада и
взяли с собой девушку лет 17 - 18 по имени Чурук Учхан. Когда знаменитые своей
храбростью и дерзостью братья Аккаевы - Aппa и Киши - настигли их на перевале
и началась стрельба, девушка, воспользовавшись моментом, убежала и неожиданно
для себя оказалась в ледяной трещине, где пробыла три дня без пищи и воды.
Измученную и ослабевшую, односельчане доставили ее домой. Сохранившаяся в
народной памяти песня передает внутренний монолог матери девушки следующими
строками:
Къызымы эбзе жыйын урлагъанды.
Кезлерин байлап, ыфчыкга чыгъаргъанды.
Ол кёрмейин не къыйынлыкъ къалгъанды?
Аладан къачып, буз тешикге ташайды,
Суу ичмелин, аш ашамай тургъанды,
Ол халда юч кюнню жашагъанды.
Мен а тюшюмде урлагьанларын кергенем,
Экинчи тюшюмде сау болгъанын билгенем.
Дых тау бузлары бек жылтырайд, кюн тийсе.
Чегемлиле жукъламайла, эллерине жау кирсе
Излей кетип, Чурукъ Учханны тюшдюле ызына.
Жарлы анасыны, Тейри, келтирдиле къолуна.
Кюз артында бек жылтырайд Мелюшкюню бузлары.
Къыйынлыкъгъа бек тезелле Чегем элни къызлары.
Aппa изледи, юч кечени жатмайын,
Эки кезю жукъу, солуу къакъмайын.
Киши турду ыфчыкны сакълап, къазауатда,
Юллесини да къалын букъусу чыгъа.
Дочку мою группа сванов похитила,
Завязав глаза, гнали ее до перевала.
Чего только она не выстрадала?!
Сбежав от них, в ледяной трещине оказалась.
Без воды и пищи она там была.
В таком состоянии она находилась три дня.
Я во сне догадалась, что ее похитили.
Во втором сне предвидела, что она жива.
Льдины Дых-Тау очень блестят от солнца.
Чегемцы не спят, когда нападает на их село враг.
В поисках Чурук Учхан они напали на ее след.
Несчастной матери, клянусь Тейри, доставили ее.
Осенью очень блестят ледники Мёлюшкю.
Отважно переносят трудности девушки Чегема.
Aппa три ночи не прилег в ее поисках,
Его глаза не знали сна и отдыха.
Киши находился в беспокойное время на перевале,
Из кальяна его выходил густой дым.
Еще сложнее установить время бытования и реальность событий, имевших место в
песне "Уллу Малкъарда болгъан уллу къайгъы" - "О великой скорби в Большой
Балкарии", записанной в Верхней Балкарии в 1978 г. Более близко к истине
мнение, что в ней отражен чудовищный по своему масштабу мор, имевший место в
Большой Балкарии, по всей вероятности в XVIII в., после свирепствовавшей здесь
холеры, которая унесла жизнь значительного количества местных жителей. Песня
глубоко лирична. Она построена на двойном монологе: авторском и от имени
женщины, ребенка которой унес волк, - личном. Лексика и в целом композиционный
строй ее напоминают древнейшую песню-сарын, которая исполнялась в обряде
оплакивания покойного или большого горя, постигшего всю общину. В связи с тем,
что она впервые вводится в научный оборот, приведем ее полностью:
Эл къырылгъанд, сау къалгъан а къачханды,
Терен къолгъа, тау башына чыкъгъанды.
Сабийлени ач бёрюле ашайла,
Аналары кюе-бише жашайла.
Эрлерини сыйытларын этелле.
Ата-ананы кёрюрге термилелле.
Итле къачып, ач бёрюле улуйла,
Элге къарап, ала мудах солуйла.
"Иебиз къайтса, биз сизни къыстарбыз!" - деп.
"Ёлет кетсе, юй, арбазгъа къайтырбыз", - деп.
Бир-бирлери къошулдула бёрю жыйыннга,
Аланы алып келдиле кетген арбазларына.
Бу кюнледе сарнагъандан эрикдик,
Дорбун ийис татыуун да биз билдик.
Кёз аллымда сабийими урлатдым,
Ач бёрюге кёз аллымда ашатдым,
Къарыусуздан кесиме къысалмадым.
Аны алып бешикге салалмадым.
Аман ауруу къутуртду адамланы,
Бёрю этди тынч жашагъан жанланы.
Село вымерло, а оставшиеся в живых бежали,
В глубоких ущельях и на вершинах гор прятались.
Детей съедают голодные волки.
Их матери в тревоге и горе живут.
Они оплакивают смерть своих мужей.
Мечтают увидеть мать свою и отца.
Сбежали собаки, и волки воют (в селе).
Они (собаки) с трудом дышат и жалобно смотрят на село.
"Если вернутся хозяева, мы вас (волков) прогоним", - мечтают они.
"Если пройдет холера, мы вернемся к своим домам и дворам!" - мечтают они.
Некоторые из них присоединились к стаям волков,
Их привели к дворам, которые они покинули.
В эти дни мы устали причитать
И испытали запах пещерной жизни.
Перед моими глазами похитили моего ребенка.
Голодный волк съел его на моих глазах.
От слабости я не смогла его к себе прижать,
Я не смогла его запеленать в колыбели.
Страшная болезнь с ума свела людей,
В волков превратила спокойные души.
На наш взгляд, эти песни являются наиболее древними текстами трагического
содержания, очень трудно провести над ними эдиционную работу и прийти к
каким-либо научным выводам относительно художественно-образного,
сюжетно-повествовательного и композиционного наслоений в их окончательном
сложении.
Данные тексты дают нам основание полагать, что народ старался сохранить в
своей памяти те произведения словесного искусства, в которых нашли отражение
наиболее существенные моменты в его жизни, а также трагические события в
судьбе отдельных людей. Бесспорно одно - время в фольклорных текстах, в
отличие от литературных норм, существует условно, ибо, как заметил Н.К. Гей:
"Эпическое время еще нельзя назвать специфически литературным" [8].
Эту мысль мы отнесли бы и к внутренним закономерностям исторического
становления народной лирической поэзии, где, в отличие от эпоса, существует не
условно-сказочный мир, а вполне реальный, где преобладают эмоциональные,
личностные чувства над всеми остальными сюжетно-повествовательными мотивами.
Кратко касаясь композиционных и художественно изобразительных средств данных
произведений, прежде всего отметим, что в первой песне, как сюжетному
элементу, особая роль отводится сну. Мать похищенной Чурук Уч-хан два раза
видит пророческие сны о своей дочери, а, судя по преданиям, она каждую ночь
снилась матери, где просила ее о помощи. В песне отчетливо обозначены топонимы
верховья Чегемского ущелья и упоминаются местные богатыри Aппa и Киши, которые
характеризуются как настоящие герои. Монолог песни не только передает
беспокойный и полный тревоги внутренний мир матери, но и как бы выражает
настроение всей общины, которая в течение какого-то времени находилась в
состоянии шока.
Песня "О великой скорби в Большой Балкарии" несколько отличается от
рассмотренной нами "Печальной песни матери Чурук Учхан" своей внутренней
структурой и содержанием. Здесь не упоминаются имена людей и топонимы. Лексика
и стихотворные строки ее построены на императивной поэтике, которая выражает
тревогу, боль и горе отчаявшихся от болезни людей. Не случаен в песне эпизод
упоминания собак, которые мечтают вернуться во двор саклей своих хозяев.
Очевидно, данный романтический сюжетный элемент существует изначально в тексте
и не является позднейшим привнесением в него. Пространственно-временные
размышления о песне говорят о том, что особая роль в ней отводилась вполне
реальным событиям XVIII в., которые с течением времени обросли определенными
художественно-поэтическими условностями романтического содержания.
Очевидно, события более раннего периода отражены в песне трагического
содержания "Чегемни ачыу жыры" - "Горькая песня Чегема". Судя по ее
сюжетно-повествовательным особенностям, речь идет о холере или чуме, которые,
поразив Хуламо-Безенгийское ущелье, безжалостно начали уничтожать села и в
Чегемском ущелье:
Ёлет жели Бызынгыдан аугъанды,
Аллын, бетин Чегем элге бургъанды.
Кёп турмайын, кесин бизге танытды,
Ачы балла, исси бузла къапдырды.
Халкъ къалмайын, таугъа, агъачха къачханды,
Сууукъ болуп, ач болуп къыйналгъанды.
Жыйылдыла, къызыл отну жыйдыла,
Дорбунлада къайнатып, уртладыла.
Къараотдан къара кийим кийдирди,
Танг атаргъа къызыл сийдик сийдирди.
Адайланы адамлары къалмады,
Аны керюп, къарт да, жаш да сарнады.
Он жыл болад, Думалагъа жан бармайд,
Баргъан адам ол жерледен сау кьайтмайд.
Уллу Элни - уллу ёлет къурутду,
Ачыуташны чайнамайын жутдурду.
Ветры холеры подули из Безенги,
Своим лицом они к аулу Чегем повернулись.
Вскоре она (холера) дала нам о себе знать,
Горький мед, горячие льдины заставила нас глотать.
Люди бежали в горы и леса,
От холода и голода страдали.
Разошлись и собрали кызылот *,
В пещерах кипятили ее и пили.
Из караота ** черную рубашку заставила одеть,
К утру заставила красной мочой мочиться.
Никого из рода Адаевых не осталось,
Видя это, и млад, и стар причитали.
Десять лет, как в Думалу никто не ходит,
А кто посещает эти места - не возвращается.
Аул Уллу Эль - большая холера уничтожила,
Ачыуташ *"* заставила глотать, не пережевывая.
(* Марена, ** Овсяника, *** Квасцы)
Как название текста, так и содержание его говорят о том, что в нем отразились
события, потрясшие своей безысходностью целые общины Безенги и Чегема:
многолюдные аулы Уллу Эль и Думала, а также один из самых благородных по
происхождению и многочисленности родовых объединений - Адай. Песня уникальна
по своим художественно-изобразительным и поэтико-стилевым особенностям. По
жанровым же принципам мы отнесли бы ее к песням переходного типа от обрядовых
причитаний - сарынов к необрядовым лирическим гореваниям - кюй. Чтобы ощутимее
выразить людские страдания, в тексте прибегают к таким иносказательным
формулам, как метафора "ёлет жели" - "ветры холеры" в значении "массовая
болезнь", "къара кийим кийдирди" - "черную рубашку заставила надеть" в
значении "большие страдания перенесли", "къызыл сийдик сийдирди" - "заставила
красной мочой мочиться" в значении "много было к утру больных и умирающих",
"ачыуташны чайнамайын жутдурду" - "квасцы заставила глотать, не пережевывая" в
значении "переносили большие обиды и проливали слезы", оксюморон "ачы бал" -
"горький мед" и "исси буз" - "горячий лед". Особого внимания заслуживают в
художественно-стилевом освещении словоформы "къызылот", "къараот" и "ачыуташ",
в интерференции звучащие - "красное пламя", "черное пламя" и "горестные
камни". Употребление их в данном контексте не случайно. Хотя в настоящее время
они не выполняют функции определительной поэтико-стилевой IROH-станты, не
исключена возможность, что в далеком прошлом, до какого то этапа становления
исторической лексики карачаево-балкарского языка, они могли выполнять эту
функцию.
Весьма интересным феноменом в историко-познавательном плане, а также
становлении жанра песен-кюй являются относящиеся, по всей видимости, к
событиям конца XVIII и начала XIX в. такие широкоизвестные в народе тексты
песен, как "Бызынгыда эмина" - "Холера в Безенги", "Бызынгыны жыры" - "Песня о
Безенги", "Орусбийланы Исмаил ёлгенде этилген жыр" - "Песня, сочиненная о
смерти Исмаила Урусбиева", "Орусбийланы жашларыны жырлары" - "Песня юношей
Урусбиевых", "Ал эмина" - "Первая холера", "Орусбийлары" - "Урусбиевы",
"Экинчи эмина" - "Вторая холера", "Хасаука урушда елген Умарны жыры" - "Песня
Умара, погибшего в битве в Хасауке", "Рачкъауланы жырланы" - "Песня
Рачкауовых", "Хасаука уруш" - "Война в Хасауке" и т. д. Для обозначения узко
жанрового понятия этих песен носители карачаево-балкарского народного
поэтического творчества употребляли термины: "жарсыу жыр" - "грустная песня",
"ачыу жыр" - "горькая песня", "кюй жыр" - "песня-горевание", "сарын жыр" -
"песня-причитание", "ананы жарсыу жыры" - "грустная песня матери", "жамауатха
этилген жарсыу жыр" - "посвященная трагедии общины, грустная песня" и т. д.
Как подтверждаю! примеры, некоторые народные песни подобного содержания звучат
от имени конкретных фамилий и патронимии или людей, имеющих непосредственное
отношение к воспеваемым в текстах событиям.
К сожалению, мы ограничены в возможностях подробно остановиться на этих песнях
и сделать соответствующий сюжетно-повествовательный и художественно-стилевой
анализ, а потому кратко коснемся их основных жанрообразующих проблем, делая
главный акцент на вопросе исторической преемственности в формировании песен
трагического содержания - кюй.
В указанных произведениях довольно отчетливо просматриваются временные
события, воспеваемые в них, многое из сюжетно-повествовательных элементов этих
песен подтверждается в письменных источниках.
Остановимся на "Песне княгини Гошаях". Весьма ценным документом, проливающим
свет на реальность событий в легендах, преданиях и песнях, связанных с этим
текстом, является дипломатический документ, относящийся к 1639 г. Этого
источника так или иначе коснулись в своих научных изысканиях X. О. Лайпанов,
Л. И. Лавров, X. X. Малкондуев, Ю. Н. Асанов. Мы же кратко остановимся на ее
жанрово-стилевых проблемах, которые до настоящего времени в науке не нашли
ясного освещения.
Данная песня, составляющая один из шедевров лирического песенного творчества
народа, является классическим примером плача-кюя.
Впервые она была опубликована на русском языке в переводе Н. П. Тульчинского с
тетрадей Н. Урусбиева на страницах журнала "Терский сборник". Он подробно
описал историю ее создания. Изложение Н. П. Тульчинского полностью совпадает с
бытующими в настоящее время легендами о трагедии Каншаубия, обстоятельствами,
способствовавшими возникновению этого бесценного творения народного искусства.
Каншаубий был родом из карачаевских князей Крымшамхаловых. Жили они в ауле Эль
Журт Баксанского ущелья. С детства он был побратимом одного из сыновей
знатнейших кабардинских князей. Их дружба была прочной и долгой.
Каншаубий отличался необыкновенной красотой, высоким благородством и
скромностью. Жена побратима, воспылав к Каншаубию любовью, старается
соблазнить его. Каншаубий отказывается от такой постыдной любовной связи и
пытается усовестить княжну. Отвергнутая княжна затаила смертельную обиду и,
выбрав удобный случай, отравила его. Тело еще живого Каншаубия начинает гнить,
доставляя ему нечеловеческие мучения. Прослышав, что в Дагестане есть
знахарка, которая может вылечить эту болезнь, он отправляется в путь.
Знахарка сумела вылечить Каншаубия, но взамен по требовала стать ее мужем,
угрожая тем, что болезнь может возобновиться, если он не примет это условие.
Долго не соглашался Каншаубий на такую сделку, не желая попасть в кабалу к
этой женщине и, лишь убедившись в безысходности своего положения, смирился со
своей участью. В этом плаче его жена, княжна Гошаях, выражает беспредельную
скорбь по своей горькой участи и печальной судьбе мужа. В карачаево-балкарском
фольклоре, пожалуй, больше нет такой песни, где бы человеческое горе было
столь безысходно и выражалось бы столь трагично и которая могла бы так глубоко
встревожить человеческую душу.
В первом четверостишии, которое встречается во всех вариантах песни, воздается
хвала появлению Каншаубия на этот свет, это было благом для всех
карачаево-балкарских аулов, говорится в песне. Гибель же его истолковывается
как всеобщее горе. Образ Каншаубия создается посредством сочетания таких
художественно-изобразительных и лексико-композиционных примеров, как сравнение
и акромонограмма:
Къаншаубийим тау эллеге туугъан кюн
Тау эллеге Тейри эшиги ачылды.
Он, Къаншаубийим тау элледен кетген кюн
Тау эллери да къуш тюгюнлей чачылды. Ой.
В день, когда Каншаубий родился для горных сел,
Горным селам раскрылись двери Тейри.
Ой, в день, когда Каншаубий простился с горными селами,
Горные села развеялись, словно перья орла.
Подобные бинарные оппозиции "туугъан кюн" - "когда родился", "кетген кюн" -
"когда простился"; акромоно-грамма "тау элле" - "горные села"; сравнение "къуш
тюгюнлей чачылды" - "развеялись, словно перья орла" выполняют
художественно-эмоциональную функцию, усиливая трагизм воспеваемых событий.
И лишь во втором четверостишии, с проклятием Гошаях двора Атажукиных, где был
отравлен ее муж, раскрывается ее личное горе:
Ой, Тар Ауузну таракъ таулары, бузлары,
Менлей къалсын Хадаужукъланы къызлары. Ой.
Ой, в Тар Ауузе есть вершины гор и льды,
Пусть испытают мою участь девушки Атажукиных.
Дальше трагизм песни усиливается. Тоска по мужу и стремление Гошаях хотя бы
взглянуть на живого Каншаубия пронизывают каждую строку произведения. В конце
песни она обращается к Каншаубию с призывом, где выражает свою надежду, что,
если муж живым и здоровым вернется в карачаевское село Карт Журт и увидит ее
могилу, и услышит ее страдания, он ответит столь же искренней и сильной
любовью, как и она, умершая от невыносимых душевных страданий из-за печальной
судьбы любимого:
Къаншаубийм, сен ёлмейин, сау келсенг
Къар Журт элде кешенеми кёрюрсе
Бу дуньяда тюзлюк деген бар эсе,
Сен да, менича, термилип ёлюрсе. Ой.
Каншаубий мой, если ты вернешься живым,
В селе Карт Журт увидишь мою могилу.
Если есть справедливость в этом мире,
Умрешь и ты, как и я, от страданий к тебе. Ой.
Некоторые варианты песни целиком строятся на женском монологе, в котором
лиризм в раскрытии человеческой души и многочисленных страданий княжны
достигает особой ощутимости. Так, в одном из сюжетно-повествовательных
элементов, обращаясь к своей прислуге Карачач, она просит ее разделить с ней
свое горе следующим образом:
Кел, Къарачач, Къара Ташха барайыкъ,
Ж(Й)иляй жиляй, Къара Ташны жарайыкъ
"Мен да жарылама, сен да жарыл, Къара Таш! - деп
Тохтамайын, солумайын сарнайыкъ.
Пошли, Карачач, пойдем к камню Кара Таш,
Причитая, (слезами) камень Кара Таш надвое расколем.
"Мы лопнули от горя, лопни и ты!" - скажем ему,
Без конца, без перерыва будем причитать.
Самоизлияние женского монолога в песне достигает высшего драматизма. Любовные
страдания подчеркивают личностный характер самого чувства, делают? более
заметные внутренний мир личности.
Легенда о Гошаях и Каншаубий у народов Северного Кавказа так же популярна, как
трагедия любви Меджнуна и Лейли или Тахира и Зухры у народов Востока. Эта
песня сыграла выдающуюся роль в формировании и развитии женского монолога в
текстах гореваний-кюй. Ряд ее изобразительно-стилевых констант, как и
содержательные элементы, употреблялись впервые в поэтических текстах.
Образцом кюя является "Умарны жыры" - "Песня об Умаре". Она создана в первой
половине XIX в., после покорения Карачая в 1828 г. царскими войсками. Как и в
большинстве песен, посвященных отдельному конкретному лицу, героически
погибшему в неравном бою, она носит трагический характер. Трагизм песни
создается не только отражением событий, имевших место в жизни, но и раскрытием
авторских переживаний, его отношением к совершившемуся, то есть конкретный
образ здесь приобретает черты художественного обобщения, достоверные факты
переплетаются с художественным вымыслом. Чтобы усилить трагизм, народный певец
добавляет вымышленные эпизоды, небольшие события, которые, объединяясь с
основной сюжетной канвой, играют важную роль в ее раскрытии. В этой песне
воедино слились элементы лирики, героических песен и песен-плачей.
"Песня о войне в Хасауке" посвящена историческим событиям 1828 г., когда
карачаевцы после героического сопротивления были покорены царскими войсками,
которыми командовал генерал Эммануэль. О своем походе 30 октября 1828 г. в
"Известии жителям Кавказской области" генерал писал: "Термопилы Северного
Кавказа взяты нашими войсками, и оплот Карачаева, у подошвы Эльбруса, под
личным моим предводительством, разрушен. Сражение с карачаевцами произошло
сего октября 20 числа; оно началось в 7 часов утра и кончилось в семь же
вечера, с овладением последней высотой".
Хотя песня посвящена историческим событиям и близка по своим тематическим
особенностям к историко-героическим песням, глубокий лиризм, выраженный
авторским монологом, и все ее сюжетно-повествовательные элементы дают нам
основание рассматривать данное произведение как лирическую песню, выражающую
историческую трагедию всего народа. В целом эмоциональный тон и переживание о
погибших людях, повествование о смерти участников битвы значительно
превалируют в тексте над исторической описательной стороной, характерной для
историко-героических песен.
В этой большой песне трудно уловить сюжет, хотя и имеется несколько ярко
выраженных сюжетных ситуаций, которые формируются благодаря композиции. Судя
по ее содержательным особенностям, мы не ошибемся, если назовем ее
героико-историческим кюем-гореванием всего карачаевского народа об отчаянных и
смелых своих сыновьях, которые, несмотря на свою малочисленность и плохое
вооружение, выступили против карательной экспедиции русского царизма, который
вместо дипломатических переговоров нередко прибегал к демонстрации своей силы.
Особого разговора заслуживает внутреннее отношение народа или лирического
певца к этим событиям.
Кратко рассмотрим основные составные части художественного целого данного
текста, где существенную роль играют повествование и описание, к которым мы
отнесли бы сюжетные ситуации песни, формы и приемы передачи внутреннего мира
лирического героя и т. д. В данном случае мы имеем дело с характерной для
лирической песни
сложной композицией, которая "представляет собой соединение повествовательных
и описательных элементов с монологом и диалогом... Совмещаясь с другими
элементами и способами композиции, они создают сложное построение, в котором
не господствуют ни параллелизм, ни антитеза, ни диалог, ни монолог, ни
заставочный психологический параллелизм, но все они вместе образуют сложную
структуру. Это нередко бывает в бытовых лирических песнях" [9]. Текст содержит
своеобразный тип монозачина, который включает в себя первые четыре двустишия и
начинается с обращения к народу сплотиться в трудное для национальной общины
время:
Къычырады Дауле хахай, къуугъуну!
Къарачайны шохун, барын жууугъун.
Чакъырыгъыз - бизге женгил жетсинле,
Къара кюнде бир болушлукъ этсинле!
Къанлы патчах кеп артыкълыкъ этеди,
Маржа, жашла, патчах аскер жетеди.
Патчахлыкъды этибизден тоймагъан
Тар ёзенде жашаргъа да къоймагъан.
Кричит и призывает Дауле к помощи
Друзей и всех родственников Карачая.
Зовите, чтобы быстрее прибыли к нам,
Чтобы в черный день нам оказали помощь.
Кровопийца царь много творит зла,
Готовьтесь, ребята, воины царя подходят.
Царизм не может насытиться нашими страданиями.
Не дает нам спокойно жить и в узком ущелье.
Как тонко заметил Н. И. Кравцов: "Обращение - это речь от первого лица, в нем
выражаются душевные состояния и переживания; оно менее повествовательно,
нежели зачины, указывающие на место и время действия и на сюжетную ситуацию
песни" [10]. Зачин, выраженный в данном контексте отвлеченным обращением о
помощи к друзьям и сочувствующим Карачаю в трудный для него час, дает знать,
что царские войска уже на подступах к границам родины и всеми доступными
мерами необходимо защищать ее.
Дальнейшее сюжетное повествование служит для выражения коллективной мысли
народа о том, что если царизм покорит нас, то он принесет неисчислимые
бедствия и страдания, а потому необходимы боевой дух и моральное единство
народа. Каждая строка песни пронизана глубоким лиризмом, выражающим жажду
свободы и большую любовь к своей национальной общине и традициям. "Основным
признаком лирики является типизация отношения к действительности, выражение
типического чувства, настроения, мысли, душевного состояния" [11], -
справедливо подчеркивает В.Е. Гусев. Всем комплексом содержательного материала
как нельзя лучше подтверждаются мысли ученого на примере данной песни, где от
имени народа выражается боль за надвигающуюся трагедию, которая унесет жизни
многих людей:
Ол инарал бизни хорлап алалса,
Тырнакъларын юсюбюзге салалса,
Жыртып, талап, мууал этип къояред,
Жасакъ бла терибизни сояред.
Ачыудан биз къыйналгъынчы бишгинчи,
Ол залимни тузагъына тюшгюнчю,
Бирлешейик, кенгдегин да жокълагъыз.
Тар ёзенде журтубузну сакълагъыз.
Тау асланла, хазыр болуп чыгъыгъыз,
Жау аскерни женгил женгил жыгъыгъыз.
Ойнатыгъыз сампалланы, къолланы,
Къызартыгъыз Хасаукада жолланы.
Если этот генерал сможет силой покорить нас,
Если когти свои сможет вонзить в нас,
Растерзал, изничтожил бы он нас,
Данью шкуры бы с нас содрал.
Пока мы не сгорели от горя и обиды,
Пока не попали в сети этого владыки,
Объединимся, приглашайте и со стороны людей,
Охраняйте в узкой теснине наши жилища.
Горные тигры, выходите готовыми к бою,
Вражеских воинов мгновенно поражайте.
Заставляйте работать ружья и кинжалы,
Заставляйте краснеть тропинки в Хасауке.
Пожалуй, главным сюжетно-повествовательным элементом песни является ряд
эпизодов, воспевающих в художественных, лирических тонах жаркую битву. Здесь
упоминаются имена конкретных людей, отличившихся своей отвагой, решительностью
и хладнокровием: Эбеккулу
(очевидно, сын Эбекку. - X. М.), Умар, Даулет, Кайтук, которые характеризуются
различными изобразительными константами, выражающими восхищение лирического
певца их героической смертью.
Поэтическая формула "мычымай къоргъашин окъла жюздюле" - "мгновенно поплыли
свинцовые пули" иносказательно выражает понятие "начали обстреливать плотным
огнем", "арсланланы къурч беллери талса да" - "хотя и устали стальные пояса
тигров" имеет следующий смысл - "хотя и устали воевать смелые воины", а
иносказательную формулу-двустишие:
Инаралны жаны кибик тенглери,
Башхасы жокъ - этеклери, женглери.
Сподвижники генерала - словно его душа,
Нет разницы - они его подолы и рукава, -
следует понимать как:
Генерал и его единомышленники заодно,
Они во всем слепо послушны ему.
Подобные художественно-стилевые приемы в карачаево-балкарской народной лирике
нашли здесь свое применение впервые, способствуя не только становлению ее как
жанра, но и помогая в целом в обогащении художественно-эстетического уровня
народной поэтической словесности. Здесь уместно вспомнить слова Н. П.
Колпаковой: "Еще более поздняя, внеобрядовая лирическая песня углубила,
развила, индивидуализировала эти (художественные. - X. М.) приемы и нашла для
них своеобразные формы применения соответственно своей собственной жанровой
специфике" [12].
Сюжетная ситуация, показывающая, что народ терпит поражение из-за своей
малочисленности и нехватки оружия, как бы служит завязкой песни. Но "батыр
Къайтукъ" - "храбрый Кайтук" старается подбадривать молодых и призывает не
терять самообладания в трагический для народа момент.
Продолжая тему о трагических сюжетно-повествовательных типах народной
поэтической словесности, остановимся на лирических песнях-гореваниях,
рассказывающих о бедствиях целых аулов, вызванных распространением чумы и
холеры.
В начале XIX в. чума несколько раз поражала аулы Карачая, унося жизни тысяч и
тысяч людей. Некоторые аулы были уничтожены полностью. Об этих событиях народ
сложил свои полные трагизма песни-горевания. В конце 1700 г. чума охватила
села Большого Карачая: Карт Джурт, Хурзук, Учкулан, а в 1814 г. она
свирепствовала в большом ауле Тебердинского ущелья - Джамагат, после чего он
на несколько десятилетий прекратил свое) существование.
Боль своей души о неисчислимых бедствиях, перенесенных им, народ изложил в
художественных образах на языке поэзии, свидетельством тому являются
вышеупомянутые нами такие творения устной поэтической традиции, как песни "Ал
эмина" - "Первая чума", "Орусбийляры" - "Урусбиевы", "Экинчи эмина" - "Вторая
чума". Песня "Первая чума" начинается с удивительнейшего
художественно-стилевого явления поэтики - приема ступенчатого сужения образов:
Шхайтыдан бир къара къаргъа къычырды.
Къарачайгъа бир кюзлюк ёртен ычхынды.
Ол а ёртен тюлдю, къанлы ёлетди,
Акъыллы башланы тели этди, сер этди.
Къойда айланнган къойчу итлени
Къой кесерге, тейри, юйретди.
С горы Шхайты прокаркал черный ворон,
Карачай охватил какой-то осенний пожар.
Это не пожар, а кровавая чума.
Умные головы превратил в помешанные и странные,
Стерегущих овец пастушьих собак
Научил, клянусь Тейри, резать овец.
Как видно из этих стихотворных строк, перед нами трехступенчатый
композиционный прием: "къара къаргъа" - "черный ворон", "кюзлюк ёртен" -
"осенний пожар", "къанлы ёлет" - "кровавая чума", который завершается
определительной поэтико-стилевой константой "кровавая чума", где опорная
словоформа "ёлет" - "чума" и эпитет "къанлы" - "кровавый" дают знать об
основных сюжетно-повествовательных особенностях внутреннего содержания текста.
В данном контексте эти строки служат зачином, вводя читателей в основное
содержание произведения - о постигшей Карачай страшной болезни. Формула "къара
къаргъа къычырды" - "прокаркал черный ворон", взятая, очевидно, из
балкаро-карачаевских обрядовых песен, в данном случае несет нагрузку символа
надвигающейся на общину большой беды. Типологически образное сходство
наблюдается и в русской народной лирике: "Прилетая птицей, смерть в
изображении причитания имеет различные облики. Иногда это черный ворон, иногда
- черная галка, сизый голубь..." - подчеркивает Н. П. Колпакова.
В дальнейшем вся песня посвящена воспеванию эмоциональной напряженности в
общине, где мы выделили бы следующие основные элементы сюжетности: откуда и
почему у нас появилась эта болезнь, B Учкулане огни горят без дыма (т. е. нет
огней, горюют кругом), красавицы разбежались без приданого (т. е. не успели
выйти замуж), почему так много стало детских могил; дальше идет перечисление
бытовых аксессуаров, которыми прекратили пользоваться люди, приводятся имена
людей, которым дается соответствующая характеристика относительно их поведения
в это тяжелое для народа время, которое высветило их моральные качества.
Перечисленные содержательно-описательные компоненты в тексте передаются
следующими поэтико-стилевыми констаитами: "джаманаруу" - "недобрая болезнь",
"ариукъызла" - "красивые девушки", "джер бешикле" - "детские могилы",
"кёзлери, къашларьг къара къыйлыб" - "глаза и брови темны и нахмурены", "ариу
къыббала" - "красивые мотки шерсти", "сарыкъулакъ сюлпюк бычакъ" - "желто-ухий
(с желтой рукоятью) меч", "ариу Генжакъыз" - "красавица Генжакыз", "ариу
Хайыркъыз" - "
kermen
Модератор
 
Сообщений: 1269
Зарегистрирован: 27 окт 2005, 04:00

Вернуться в Литературное творчество

Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron