Кумыкский мир

Культура, история, современность

Судьба поэта

рассказ об Йырчи Казаке

Художественные произведения, посвященные великому поэту, стали создаваться в 30-е годы XX века. Пожалуй, первым был весьма талантливый поэт и арабист из Нижнего Дженгутая Абдурахман Казиев. Он создал пронизанную огромной любовью к поэту замечательную поэму "Зеркало кумыкской равнины" ("Къумукътюзню позгюсю").

В 60-е годы минувшего века очень талантливый Анвар Аджиев создал целый цикл стихотворений и поэму "Родник" ("Булакь"). В те же годы М.-С. Яхьяев создал пьесу "Йырчи Казак", которая успешно шла на сцене Кумыкского театра. В последние годы известный прозаик Ибрагим Керимов издал роман, посвященный Й. Казаку. Судьба Йырчи Казака волновала не только кумыкских поэтов и писателей, но и представителей изящной словесности других народов. Так в 30-е годы XX в. русский писатель Роман Фатуев создал повесть "Йырчи Казак. Кумыкская легенда". Лезгинский поэт Ибрагим Гусейнов издал в 80-е годы XX века поэму, посвященную кумыкскому поэту. Еще лет 30-40 назад нами был обнаружен рассказ незабвенного Эфенди Капиева "Судьба поэта", посвященный Й. Казаку. Э. Капиев, читавший и знавший поэта в оригинале, сумел создать живой образ Й. Казака, опираясь на неповторимое идейно-художественное своеобразие его поэзии и народные предания о нем. До этого мы не раз публиковали этот рассказ в газете "Дагестанская правда", журнале "Наш Дагестан". Сегодня я счел необходимым опубликовать его в русском приложении газеты "Ёлдаш".

А.-К. Абдуллатипов
доктор филологических наук, профессор.

 

Он умер. Его биография забыта даже стариками. Его имя стало нарицательным, а песни - народными. Теперь уже почти невозможно установить точные даты рождения и смерти Иырчи Казака, но жил он мало - об этом свидетельствует история...

Он происходил из беднейшей семьи в Муслим-ауле, где в каждой сакле было так много нищеты и горя, что это вошло даже в пословицу у кумыков: "Куда твой путь, эй, убогий раб муслимаулец?".

Невзрачный тихонький хуторок. В округе и поля и горы, принадлежащие родовитым биям, вокруг все названо и учтено шамхальской свитой: вишневые сады, красивые девушки, кони...

Здесь вырос Казак. Еще юношей он прославился в народе как непревзойденный певец-импровизатор. Его песнями заслушивались, им гордились и хвалили люди, вспоминая.

...Вот он встал. Зубами покручивая колки, разбудил и настроил струны кумуза. Подождал, прислушиваясь. Начал...

Гордо, внезапно начинал он песню. Все, вздрагивая, опускали головы. Он пел, низко на глаза надвинув папаху, выпрямляясь и покачиваясь, мягко, властно пел Казак. Людям становилось жутко. Ими беспричинно овладевала скорбь, ибо в песнях Казака, быть может, они слышали свою жизнь.

- Казак, тебя зовет шамхал к себе! Ступай скорее.

И вот растерянный, хмурый юноша впервые предстал перед повелителем. Тот сделал жест, указывая на дальний угол. Чужой, из орехового дерева, и нарядный кумуз поднесли Казаку. Поэт побледнел.

- Пой, - сказал шамхал.

Казак взял кумуз и прижал его к груди. Тогда замолкли шумные застольные гости на пиру и в хоромах темных стало глухо, как в чаще леса.

...С той поры Казак был потерян для народа. Его участие в повседневных пиршествах князей стало обязательным. Его поощряют милостями и подачками с шамхальского стола. Ему покровительствует знатная челядь.

В своих песнях этой поры Казак воспевал отвагу и великодушие кумыкских феодалов, проклинал изменников дружбе и трусов, звал народ следовать примеру сильных и храбрых. Почесывая крашеные бороды и хмурясь, его слушали заморские гости и пьяные баи. Он пел все чаще, ему заказывали, о чем петь, ибо кумуз был подарен самим шамхалом.

Но однажды возникли и стали повторяться любовные мотивы. Эти песни были отмечены могучей силой и вдохновением, необычным даже для такого мастера, как Казак. Поэт был влюблен. Ночью, проломив стены шамхальского двора, похитил красавицу-служанку. Он пытался вместе с нею пробраться через горы и леса, но попытка не удалась, и влюбленных настигла погоня.

- Куда твой путь, эй, убогий раб муслимаулец?

Закованного в кандалы и опозоренного поэта сослали в Сибирь. Отсюда начинается новое в песнях Казака: отчаяние и боль...

Руки скованы и сердце, как в тисках,
И сквозит загар тюремный на щеках.

Он засыпает друзей письмами в стихах, исполненными кричащей тоски. В них он скорбит (холод чужбины гнетет его) о судьбе своей, закованной в цепи. Грусть уйдёт ли, если песня ваших мук Кандалами дребезжит на сгибах рук. Здесь заковывают в цепи тех, кто горд. Так бредут за днями дни, за годом год.

И нередко в этих письмах из Сибири у Казака прорываются строки, насыщенные взрывчатой ненавистью к властителям, и тогда голос его звучит настоящим мужественным протестом:

Ах, не о тех и не о том я пел, друзья,
Новой, грозной песней грудь полна моя.

Но Казак был беспомощен. Закинутый в чужую среду, где никто его не понимал, за тысячи верст от своей родины, от языка и от близких, он лишь в бессилии бьется об стену:

Нам оружье бесполезно. Слабы мы,
Только ветер может выйти из тюрьмы.
Мы забыты, мы пропали без следа,
В волчьи ямы мы упали навсегда.

Так были сломлены молодость и мужество поэта, так были смяты его подлинные задушевные надежды. А годы шли. Звякая цепями, в холодной, снежной Сибири шли лучшие годы Казака. Вставали метели, хороня его имя. Шумела тайна.

Если б встретить я сумел единый раз
В дебрях времени сверканье верных глаз.
Год за годом, дни за днями все темней,
Уронили руки бубен буйных дней

И вот он не выдержал. Одинокий и забытый всеми, поэт стал просить друзей, чтобы помогли ему выйти из ада. Но и друзья его были в опале. Он присылает тогда потрясающую по силе и драматичности песню о себе, о своих страданиях. В народе росло недовольство. Народ искал своего певца. Седобородые старики пришли однажды и попросили шамхала:

- За что ты губишь прославленного Казака? Отдай его нам, прости его, мы ручаемся, он будет послушным.

Шамхал снизошел...

-Пусть будет так, - сказал он, - я прощаю, но он должен искупить свою вину новыми песнями о моей добродетели.

Казак вернулся на родину, но голос его звучал по-иному. И песни его были бесстрастны. Целыми днями он сидел дома, наедине со своим драгоценным кумузом. Он стал пить, теперь у поэта некогда черные, как смоль усы, борода были подернуты сединой, и очи его были тусклы. Он шагал тихо, осторожно, выбирая место, прежде чем поставить ногу.

Что наши жалобы, ведьмы бездушный прах,
Мы аулы, что затеряны в горах.

Чужой и непохожей на ту, какой представлялась раньше, показалась поэту его родина. Все было чуждо, хоть и знакомо по-старому. Вернувшись после продолжительной ссылки под власть тех, кто искалечил его жизнь и славу, он тщетно пытался заглушить в себе гнетущую неудовлетворенность окружающим. Он многое передумал в Сибири. Его мучила глухая, неукротимая ненависть к произволу и не забывалась обида. Он слышал стоны и видел теперь слезы на глазах народа.

Узел, стянутый на шее, душит нас, Душит нас, не отпуская ни на час.

"Горы бед и руки горя, - пишет Казак, -горы бед!"

Народ изнемогал от непосильных податей и прихотей шамхала. Шамхал был бог. Связанные тяжелыми цепями рабства и нужды, люди были брошены ему под ноги законом. Он наступал подковами своего коня на их лица. Он был всемогущ, ибо ему покровительствовало царское самодержавие. Слабость губит все надежды на корню, Ведь удары не проходят сквозь броню.

Странные, пугающие своей откровенностью мысли все чаще навещали Казака и терзали его совесть. В такие минуты он забегал к друзьям и просил спрятать его кумуз - иначе будет плохо - ...каторга, родина, жизнь!

Долгими зимними вечерами, собравшись на окраине аула, люди оживали, слушая сказки и песни. Замученные нечеловеческим трудом, загнанные и беспомощные муслимаульцы искали в сказках юности отнятую у них свободу, искали в песнях тепло, такое нужное в несчастии. Но от песни Казака становилось еще тяжелей. В песнях они слышали свой стон, видели свою жизнь, бесцветную и жалкую, видели темень и безучастное небо.

Ах, Казак, ведь ты когда-то петь умел,
Что-то голос твой призывный огрубел.

Казак не способен был к иным песням. Задушевность, надежда и страсти его были сломлены сибирскими морозами.

Однажды в дождливый полдень Казака вызвали к шамхалу. Так же, как и много лет назад, шамхальский двор был полон гостей и в нарядных хоромах буйствовали князья. Так же суетились слуги и звенела посуда.

- Что с тобой? - спросил шамхал. - Ты болен, говорят. Или пьян, человек?

- Болен, - сказал Казак.

- Хорошо. В таком случае мы тебя вылечим. Эй, подать плеть.

Шамхалу подали плеть, но Казак вырвал её из рук повелителя.

- Вон как?! - сказал шамхал, меняясь в лице и вставая с места. Гости затихли. Спокойно и очень медленно подошел шамхал к поэту и с размаха ударил его ладонью по лицу.

- Бей еще раз, - сказал Казак, выплюнув кровь.

Шамхал улыбнулся и ударил еще раз (ему понравилась невозмутимость поэта).

Казак покачнулся. Глядя шамхалу прямо в глаза, он спросил:

- Можно ли тебе, великий повелитель, сказать одно слово?

- Говори, - сказал шамхал. - Мне это нравится, - и стал вытирать кровь с ладони о плечо Казака. Тогда Казак поднял высоко свой прославленный кумуз.

- Он давно просил меня об этом, - сказал поэт и разбил кумуз на голове шамхала.

...Могила Казака неизвестна...

* * *

Такова одна из версий судьбы гениального поэта, певца кумыкского народа - Йырчи Казака, жившего в середине прошлого столетия. Мы вспомнили о нем не случайно.

Муслим-аул - это знаменитый ныне Атлан-аул, о котором писала "Правда" и который занесен на Всесоюзную Красную доску.

- Куда твой путь, эй, убогий раб муслимаулец?

Если бы знал ты, Казак, что стало с твоей родиной, ты бы, может быть, ответил на эту пословицу вдохновенной песней. Но твоя могила не найдена, от шамхальского дворца не осталось ныне камня на камне, а пословица о муслимаульцах давно уже забыта народом. Забыта, ибо путь уже пройден от Муслим-аула до Атлан-аула, от раба до счастливого и вольного человека, воспеваемого новыми молодыми певцами твоей страны.


Опубликовано: газета "Ёлдаш/Времена", 18.06.2010

Размещено: 30.06.2010 | Просмотров: 3547 | Комментарии: 0

Комментарии на facebook

 

Комментарии

Пока комментариев нет.

Для комментирования на сайте следует авторизоваться.