Кумыкский мир

Культура, история, современность

Депортация 1944 года: история семьи

Все, что связано с 1944 годом, а тем более до него - это одна из многих вечных кровоточащих ран в истории нашей семьи и целых народов. В том году, 23 февраля, были депортированы чеченцы и ингуши, а затем на места проживания первых в Хасавюртовском районе - кумыки из селений Тарки, Кяхулай и Альбурикент. Прошло 65 лет, и хотелось бы, пока только конспективно ввиду естественных ограничений, налагаемых газетной публикацией, остановиться на канве этих событий, история и предыстория которых оказалась непосредственно связанной с нашей семьей - моими родителями и родственниками.

Начну с того, что может представить самый непосредственный интерес для читателей из нашей республики. По словам ныне покойной двоюродной сестры моего отца Рагимат Крымсолтановны Шихалиевой (по мужу Максудгирею Шихалиеву из с. Аксай, одному из героев Брестской крепости), работавшей в годы войны секретарем Бабаюртовского райисполкома, зимой 1944 года администрацией был получен секретный пакет, который надлежало вскрыть 23 февраля. Не уверен точно, из каких соображений, видимо, в связи с циркулировавшими тогда слухами о предстоящем выселении чеченцев, с которыми, помимо многих других засулакских кумыков того времени, была кровно связана и наша семья, пакет был вскрыт до срока, и из его содержания стало известно, что 23 февраля 1944 года чеченцев выселят. Об этом каким-то образом было сообщено последним, и они подготовились к предстоящему "отъезду": стали распродавать имущество, заготавливать продукты и т.д.

Можно привести еще одно свидетельства, которое стало известно мне также сравнительно недавно и в Махачкале вследствие общения с другими нашими родственниками, о том, что некоторой другой части чеченцев, живших среди засулакских кумыков, могла дойти, вероятнее всего, из Бабаюрта более конкретная информация о предстоящей депортации. Об этом я узнал из разговора с матерью безвременно погибшего несколько лет тому назад одного из героев нашего народа, человека чести и безграничного мужества, о котором даже его недоброжелатели при всем их желании не смогут сказать ничего дурного и которому я и моя семья бесконечно благодарны за участие в нашей судьбе, полковника милиции Ахмеда Магомедовича Адиева - Айбике из с. Бамматюрт. Она рассказала мне о том, что еще в детстве, до 23 февраля 1944 года, обшивала тканью золотые монеты вместо пуговиц для шубы для одного из их соседей-чеченцев. Не буду много славословить и говорить о дружбе народов в связи с вышеизложенным, но скажу одно - все это не должно быть забыто, особенно теми, кто во что бы то ни стало хотят забыть не только о дате 23 февраля 1944 года, но и ее последствиях, самым суровым образом сказавшихся на дальнейшей судьбе наших сородичей из селений Тарки, Кяхулай и Альбурикент.

Что же непосредственно касается нашей семьи, то тетя Рагимат была племянницей моего деда по отцу Хабибуллы Абдуллаевича Гусейнова - купца первой гильдии (объявленный капитал свыше 10 тысяч тогдашних рублей) из знаменитого кумыкского селения Эндирей Терской области. Он имел право и занимался в силу принадлежности к первой гильдии и заграничной торговлей. Бывал, кроме Царства Польского, где в Лодзи обычно покупал более дешевые, чем в собственно России, хлопчатобумажные ткани, и частых посещений Макарьевской ярмарки в Нижнем Новгороде, где, как и все в то время, заключал под свое честное купеческое слово сделки на многие тысячи рублей, в Германии и Австро-Венгрии.

В прошлом году мне довелось проезжать через Берлин во время поездки в Лейпциг на кавказологический коллоквиум, и те из моих спутников, которые впервые попали за рубеж, обратили внимание на то, что в гостинице, как это, в принципе, и принято в цивилизованных странах, к клиентам относятся с исключительным доверием. Я сразу же вспомнил рассказы дедушки о том, что в кафе на берлинском вокзале только на выходе спрашивали о том, сколько выпито чашек кофе и съедено пирожных, но, главное, он здесь познакомился и сдружился на многие годы со знаменитым азербайджанскими композитором Узеиром Гаджибековым, который, по его словам, был кумыком по происхождению.

Это произошло во время посещения Хайбуллой одного из городских ресторанов (замечу, спиртного он никогда не употреблял и курить начал после гибели двоих сыновей на фронте в Отечественную войну), когда официант сказал ему, что за его столик просит разрешения сесть молодой человек с Кавказа. Узеиру нетрудно было догадаться о месте жительства дедушки: он, как и обычно в Москве, когда снимал (за двадцать пять рублей в сутки, сколько, по его словам, стоила в то время хорошая корова или обычная лошадь) ложу в Большом театре, был в чепкене (с собой он брал их больше десятка, разных цветов, и под каждый из них подбирал бешмет, сапоги, золотые или серебряные газыри) с кинжалом, дома же предпочитал европейский костюм. Много лет спустя, когда я выступал летом 1983 года с научным докладом в Тбилиси на конференции, посвященной 200-летию Георгиевского трактата, меня специально вызвал из зала заведующий одной из кафедр Азербайджанского университета, и, спросив, действительно ли я кумык, сообщил мне: он располагает документами о том, что Узеир был сыном или внуком (не помню точно) одного из кумыков - членов свиты Хасая Уцмиева. Последний, как известно, был женат одно время на знаменитой азербайджанской поэтессе Натаван - дочери последнего карабахского хана (см. "Правнук Хасая и Натаван"): не случайно Узеир родился в 1885 году (Хайбулла был явно старше его) в с. Агджбеды, близ Шуши, столицы Карабаха, и в 1914 г. учился в Москве, откуда, вероятно, до начала Первой мировой войны выезжал в Берлин, где и познакомился с моим дедушкой.

По семейным преданиям, наш предок Хасан-Хусейн, по имени которого мы, по всей видимости, и получили свою фамилию, - шамхальский чанка, после убийства кого-то из близких родственников или людей шамхала бежал, оставив землю и воду (еринне сувунну къоюп), в Засулакскую Кумыкию. Событие это могло иметь место до Кавказской войны, если принять во внимание то, что отец Хабибуллы - мой прадед Абдулла-хаджи - был сподвижником Шамиля, мухаджиром в Турции. Здесь он как известный мусульманский ученый, дважды побывавший в Мекке, работал до возвращения на родину преподавателем в медресе при мечети Айя-София в Стамбуле, куда он перебрался из Измира, где похоронил жену-турчанку. Открыл в Эндирее магазин по продаже драгметаллов, а вообще был главой известного торгового дома "Гусейнов и сыновья" с отделениями в Хасавюрте, Эндирее, Аксае и Костеке (он скончался в 1920 году), и только на его личном счету в 1917 году лежало в "Русско-Азиатском банке" порядка 17 тысяч рублей. Долгое время выписывал газеты и журналы из Турции, даже обратился к пришедшим в Эндирей туркам с тем, чтобы возвратить имущество, разграбленное к этому времени односельчанами. И в нашей семье долгое время хранилась подаренная ему турецким капитаном серебряная немецкая монета в 5 марок с изображением Вильгельма II и выцарапанной на ней надписью - Аллах. В Эндирее он прославился и тем (сейчас об этом, конечно, не помнят), что, когда во время гражданской войны село было занято деникинцами, не бежал вместе с другими в лес, и, так как было время намаза, расстелив бурку, стал молиться в центре села (недавно разрушившийся, но так и не возвращенный дом наш находился в Сала-ауле напротив Джума - мечети). Когда подскакавший русский офицер хотел снести ему голову, бывший при нем дагестанец предупредил его, что если он сделает это, завтра поднимется вся округа. Абдулла-хаджи закончил намаз и, стащив с лошади офицера, ускакал на ней - это не удивительно, так как, по рассказу дедушки, незадолго до войны прадед, оказавшись вечером дома один, сумел, выставив из окон ружья и поочередно стреляя из них, оказать сопротивление знаменитому чеченскому абреку Зелимхану Гушмазукаеву.

Видимо, по возвращении он женится на Апий из знаменитого равного ему по происхождению сала-узденского рода Казбековых, ему принадлежали земли в Кандаур-отаре (ауле, где еще во времена моего детства была представлена еще одна ветвь Гусейновых) и значительная часть леса Карагач. В пределах последнего его братом Мантаем был основан хутор-отар, до сих пор носящий его имя, а одному из Клычевых Абдулла-хаджи продал там же свыше 800 десятин земли. Смутно помню и ручей-булакъ, который, по словам дедушки, был границей между собственно гусейновскими и мантаевскими владениями в этом лесу. Впоследствии, в первой половине 1950-х гг., сын Мантая ныне покойный Арсланали станет Председателем Президиума Верховного Совета ДАССР (в этом году исполняется круглая дата и здравствующей его супруге - известной кумыкской писательнице Умукюрсюм Мантаевой). Однако этот хутор, который с приходом Советской власти фактически так и не стал собственностью дяди Арсланали и его братьев (сын одного из них режиссер Кумыкского театра Биймурза Мантаев), сослужит в дальнейшей дурную службу в судьбе Арсланали. Из его сыновей, Мантая и Арзулум, в прошлом известных в республике спортсменов, первый (полковник ФСБ в отставке) до сих пор работает в Правительстве РД, зятем был незабвенный Ахмед Адиев.

Знаю, что дедушке, с его слов, принадлежали в Хасавюрте, кроме магазинов в районе ресторана "Ярыксу", сады на левом берегу одноименной реки - там, где сейчас, чеченский поселок. Отсюда он отправлял фрукты в Россию, устраивал пикники, а на принадлежавших лично ему землях, где сейчас находится с. Люксембург, поселил немцев-колонистов, с которыми регулярно общался, взимая арендную плату. Видимо, под их влиянием, а также воздействием регулярных поездок в Германию он был чрезвычайно аккуратным и пунктуальным человеком. Гусейновы, как рассказывал он, помимо налогов правительству, выплачивали джамаату со всех своих доходов большой закат, был убежден, что только бездельники могли быть среди кумыков бедняками, так как только на закат, собиравшийся в селах после уборки урожая, вдовы и сироты, которые к тому же сдавали в аренду причитавшиеся им паи земли, могли практически безбедно существовать.

В конце 40-х годов после того, как семья была вынуждена вернуться из Чечни, дедушка становится казначеем духовного управления мусульман Северного Кавказа в городе Буйнакске, но вскоре из моральных соображений, как он говорил, подал в отставку, будучи несогласным с тем, что творилось в этом учреждении. Нетрудно догадаться, что он имел в виду, если учесть, что отличительной чертой его характера была искренняя вера в Аллаха и всепоглощающая честность - он никогда не лгал, даже в мелочах, и все - дети и взрослые - знали это. В Хасавюрте всегда брал меня, маленького, с собой, когда относил фитир-сах дочери имама Нажмудина Гоцинского, и, видимо, не надеясь, что я когда-либо буду делать намаз и держать уразу, заставил меня выучить потом наизусть соответствующую молитву на кумыкском языке.

Исход из Чечни имел место, по-видимому, в марте 1944 года, в первых числах которого состоялось заседание бюро Чечено-Ингушского обкома ВКП(б), призванное, по мысли его устроителей, одобрить уже проведенную 23 февраля депортацию чеченцев и ингушей. На нем моя мама - Сапият Тарамовна Абдуллаева (Мирзоева) была исключена из партии со зловещей для того времени формулировкой: "За антипартийное поведение, дискредитацию спецмероприятия по выселению чеченцев и ингушей".

Однако оно прошло не так гладко, как хотелось его организаторам, ибо началось с резкой и открытой отповеди, прозвучавшей в выступлении Сапият: не может целый народ нести ответственность за действия группы лиц, которые якобы занимаются политическим бандитизмом где-то в горах, и если причина выселения лишь в этом, то народ при соответствующем обращении к нему сам бы обезоружил бандитов. На реплику начальника местного НКВД Лисова: "Наконец-то ты обнаружила свое истинное "мирзоевское" лицо" - она ответила, что не стыдится своего происхождения, так как все ее предки были честными купцами, а не доносчиками, как некоторые из присутствующих.

С ее стороны это был поступок - гражданский, патриотичный, мужественный. А товарищи, ее соплеменники, молчали. Только один из присутствующих, старый коммунист, друг Николая Островского X. П. Чернокозов, который поручился за нее и спас в 1937 году, успел шепнуть ей, чтобы она не выходила из здания обкома через главный вход и не шла домой. Там, дома, ее действительно ждала засада НКВД. Отец был на фронте, в доме были только дедушка и мой старший брат - семилетний Абдул-Рашид. Мама скрывалась у своей подруги из Южной Осетии Рагимат Крымовны Кокоевой, работавшую затем, в том числе в мою бытность, на кафедре педагогики и психологии Чечено-Ингушском пединститута. Муж моей тети по отцу Патимат (Баташ), тогда начальник милиции или НКВД Махачкалы Али Джанмурзаевич Джанмурзаев из Султанянгиюрта, усилиями которого до отъезда в Грозный регулярно спасалась наша семья, за что всегда испытывали и испытываем к нему бесконечную благодарность, в очередной раз совершает благородный поступок и чудом вывозит мою маму в Дагестан. Вслед за нею налегке, бросив все нажитое, в том числе дом и роскошную по тем временам библиотеку, уезжают дедушка со старшим внуком

В этом году исполнилось бы 95 лет моей маме, которая родилась перед "большой войной" 1914 года, в прошлом - миновало 25 со дня ее смерти, которая пришлась на символическую дату - 7 ноября. Отцом ее был Тарам, старший из братьев Мирзоевых, купцов первой гильдии, выходцев из нынешнего города Урус-Мартан. Он был кассиром, руководителем финансовых операций знаменитого купеческого дома, неоднократно упоминаемого в дооктябрьской историй Чечни, дед - Керим-хаджи - арендовал у Терского казачьего войска единственные тогда Старые нефтяные промыслы. Узами родства Мирзоевы были связаны с такими известнейшими семействами Северного Кавказа и Чечни того времени - Чермоевыми, Мациевыми, Чуликовыми, Цутиевыми, Яндаровыми (в последнем случае я имею в виду известного в СССР и России специалиста по суфизму, потомка одного из шейхов ордена Накшбанди в Чечне - профессора Андарбека Дудаевича Яндарова, ныне советника Совета Федерации), породнились они и с Гусейновыми, всей Чечне известен Герой Советского Союза Магомед Мирзоев. Вот таким было тогдашнее и будущее "истинное" лицо этого рода, которому принадлежали обширные земельные владения и многочисленные домостроения, в том числе знаменитый "чеченский небоскреб" - самый высокий на Северном Кавказе в досоветское время дом, построенный в г. Грозном и варварски разрушенный в "первую чеченскую" войну.

Получилось так, что практически никто из представителей этого рода после революции и гражданской войны, даже имея возможность, не покинули ее: не эмигрировала во Францию с Чермоевыми дочь брата Тарама Абубакара, красавица Кабахан (Нанаш), мать которой происходила из рода шейха Берсана, распространителя ислама в Чечне. Выйдя затем замуж за одного из последних кумыкских князей Турловых - Алисултана из Шали, она бесследно исчезла вместе с ним в застенках НКВД в 1937 году. Не уехала в Иран сестра моей матери Миспах, выданная замуж моим дедом Хайбуллой в Баку за миллионера, купца и промышленника Абдуллаева. Только другая, двоюродная сестра Сапият - дочь брата Тарама Исмаила - выходит замуж за брата будущего председателя Горского правительства Тапы Чермоева, а затем, во Франции, ее дочь - за министра иностранных дел того же правительства Гейдара Баммата.

Неродной брат мамы - Алихан, ушедший из дома и работавший на нефтепромыслах простым рабочим, становится социалистом, активно участвует в событиях февральской революции 1917 года в Грозном, возвращается после этого в семью, но умирает до октября. Дядя Абубакар Мирзоев в годы гражданской войны был членом "Комитета спасения Чечни от большевизма", однако помогал, чем мог - фуражом, деньгами и оружием - и Асланбеку Шерипову, первому чеченскому большевику. Оставшаяся без кормильца, тем более после погрома и грабежа, учиненных уходившими из Грозного в конце гражданской войны белоказаками, семья матери была не просто разорена - они стали почти нищими. Мать Сапият Ита пошла стирать по соседям, более или менее совершеннолетние сестры стали работать, а мою маму отдали в детдом под фамилией Миспах - Абдуллаева.

Затем был педтехникум в Серноводске, где мама была единственной чеченкой, обучавшейся здесь. Тут же в 1926 году первая девушка Чечено-Ингушетии получила комсомольский билет. По воспоминаниям матери, работал тогда в техникуме и будущий советолог Авторханов, которого она хорошо помнила и хвалила за незаурядные способности и звала просто Абдурахманом. Вспоминала последнюю встречу с ним перед тем, как он перейдет линию фронта, помнила, как сказал он, что еще одного ареста не потерпит.

Вместе с ним уедет в Москву учиться и его тезка Абдурахман - единственный брат матери, который первым среди чеченцев, несмотря на все препятствия, связанные с происхождением (фамилию он не менял, за что регулярно исключался из числа студентов после очередного доноса из Чечни), закончил в предвоенные годы мехмат МГУ. Его усилиями создается в Грозном педагогический институт (ныне университет), где он был завучем. Абдурахман погиб на фронте, откуда не вернутся и два брата отца, не успев оставить потомства.

В 1935 году Сапият заканчивает комсомольское отделение Высшей краевой сельскохозяйственной школы и направляется в Шалинский район. И ее начинают превращать в один из фетишей, символов молодежного движения 30-х годов на Северном Кавказе. У нее в районе проводится первый конный пробег девушек-горянок. Взращены орденоносец-кукурузовод и первая девушка-парашютистка коренной национальности. Здесь - лучшая самодеятельность и прочее. Весь этот триумф венчает многомесячная поездка в Москву: весной 1936 года в качестве делегата X съезда комсомола. Букеты Сталину и другим вождям, очерк о ней в журнале "Крестьянка" того времени с фотографией в роскошном национальном костюме и так далее. А в декабре она еще везет в Москву на декаду любительский ансамбль песни и пляски и оказывается приглашенной на съезд, принимавший "сталинскую Конституцию". В Москве у брата она встречает на студенческой вечеринке Якова Сталина, о судьбе которого и других любопытных деталях из жизни его близких мне доведется узнать много позже из рассказа недавно скончавшегося Артема Сергеева, выросшего в этой семье.

Наступает 1937 год. После умело состряпанной провокации арестовывают моего отца и отправляют его на три года на строительство какого-то канала, где его спасает от уголовников Очеретлов из кумыкского селения Кизляр в Северной Осетии. Мать ходит на допросы с недавно родившимся тогда старшим моим братом Абдул-Рашидом. Ее пытают, из кабинетов текут ручейки крови, которые "впадают" в желоб, проходящий по коридору, и т.д. Спрашивают о связях с недавно арестованной группой чеченских писателей. Обещают отпустить, если кто-нибудь поручится за нее. Отказывают почти все, за исключением уже упоминавшегося Чернокозова. Это и спасает мою мать. Она находит себе работу преподавателя в областной школе пионервожатых. С подорванным здоровьем, чудом выживший, возвращается отец. Они живут тихо, незаметно.

О Сапият вспоминают в 1942 году, когда немецко-фашистские войска уже находились на Северном Кавказе. Ее назначают заведующей сектором торгово-советских кадров обкома ВКП(б), поручают курировать работу национального театра и ансамбля. Приходилось и выезжать на фронт с агитбригадами. Возили теплые вещи, собранные в республике под ее руководством. Жила и работала под страшными бомбежками в здании обкома, когда практически все население, в т.ч. и ее семья, покинуло город.

Не буду останавливаться на предыстории депортации, о которой я писал в иных, уже опубликованных статьях. Линия фронта отодвигалась все дальше, и мама продолжала заниматься организацией концертов и выступлений - только теперь не на фронте, а в Грозном. Лепешинская, Чабукиани, Шульженко, Козловский и другие выдающиеся артисты того времени побывали здесь в те годы, мама познакомилась с ними и вспоминала о них с восхищением, рассказывала нам, детям, очень часто. Была она начитана, особенно, как это было принято в те времена, в классике - русской и зарубежной, практически без акцента говорила по-чеченски и по-русски, овладела затем и кумыкским языком.

Но вот (якобы с целью маневров) в республике и городе стали располагаться части НКВД. Грянуло 23 февраля 1944 года. Утром этого трагического дня офицер и солдаты, ворвавшись в дом (отец был на фронте), предложили матери с семилетним старшим братом немедленно собираться. Сбежавшиеся на шум русские соседи, которые знали семью много лет, убедили энкавэдэшников: муж у нее кумык. И маму оставили в покое. Она бросилась к своим, но там уже было пусто. Больше она никогда не увидит свою мать, а дочери ее сестры Миспах, не уехавшие с отцом в эмиграцию в Иран, умрут от голода и болезней в телячьей теплушке в пути, "предначертанном им отцом народов". Трупы их, как всех погибших в дороге, солдаты выбросят по пути.

В 1957 году Сапият восстановят в партии. Предложат должность заведующего женотделом Чечено-Ингушского обкома КПСС. Но она откажется, отсоветует и мне, студенту, вступать в партию. Все это невозможно забыть, и потому я беспартийный.


Опубликовано: газ. "Ёлдаш/Времена". 10.04.2009.

Размещено: 11.04.2009 | Просмотров: 4511 | Комментарии: 0

Комментарии на facebook

 

Комментарии

Пока комментариев нет.

Для комментирования на сайте следует авторизоваться.