Кумыкский мир

Культура, история, современность

Кумыки в польской литературе

Извлечения из книги "Дагестан в европейской литературе"

М. Гралевский и его очерковая эпопея "Кавказ".

В 1844 году на Кавказ в Грузинский полк попадает участник заговора Петра Сцегенного Матеуш Гралевский (1833-1891). В то же время сюда ссылаются петрашевцы - участники московского заговора Михала Буташевича-Петрашевского. Между российскими и польскими ссыльными складываются отношения сердечной дружбы. Так, Гралевский близко сошелся с Василием Головиным, не раз говорившим ему: "Придет та минута, когда Россия освободиться от царя, да вам свободу даст от себя".

В своих произведениях Гралевский писал о помощи польских ссыльных народам Кавказа, он приравнивал их к полякам, ищущим того же - "вольности". Поляков отличал "прометеизм", сознательная жертвенность. "Разве не так же поляки желали братства и лучшей доли, как Прометей, который выкрал огонь с неба и хотел осчастливить людей? Разве не так же отважились поляки встать против могущественных царей, как Прометей против Юпитера"? Симпатизируя народам Кавказа, Гралевский, однако, отразил в написанном и действительные сложности, реальные противоречия и недостатки их тяжелой жизни.

Фундаментальный труд Гралевского "Кавказ. Воспоминания о двенадцатилетней неволе (описание края, народностей, нравов и обычаев)" в польской ориенталистике признан источником ценнейших материалов - исторических, этнографических, представляя "сциентический" тип мемуарной литературы. Кроме того, "Кавказ" может отчасти рассматриваться и как произведение, написанное в жанре исторических мемуаров, художественно воссоздающих многие эпизоды истории освободительной борьбы.

Основное внимание Гралевский уделяет Дагестану, который он исколесил вдоль и поперек: Кумыкская равнина, Карабудахкент, Кайтаг, Леваши, Акуша, Табасаран, Ахты, долина Самура, почти вся Авария, Дербент и т.д.

Начиная свое повествование о Дагестане с главы "Кумыкская равнина", автор возвращается к истокам российско-кавказского противостояния, относя притязания славянских князей на Кумыкскую равнину еще к IX веке, к временам Святослава. Первые хищнические набеги успешно отбивались. Более настойчиво Москва стала интересоваться Кавказом при царе Иване IV, т.е. в XIV веке. При царе Федоре русские отряды, предводимые воеводами Хворостиным и Засекиным, с Волги проникли к устью Сулака и прошли в прибрежную закаспийскую полосу Дагестана, и там заняли город Тарки. В 1604 году кумыки с помощью лезгин и крымских татар одержали крупную победу, разбив русские отряды. "В этом решающем сражении пал Окольничий и Бутурлин с сыном, воевода Плещеев с двумя сыновьями, воевода Полев - и семь тысяч трупов осталось на месте".

Надо полагать, что автор опирался на какие-то исторические документы или письменные свидетельства, для нас же здесь важен сам факт масштабного исторического осознания героической доминанты в этой национальной среде, определивший как императив поведения, так и идеал человека, выполняющего долг. Эта битва на целые 118 лет (1604-1722) уничтожила следы русского владычества в Дагестане. Отметим, уже к XVI веку окончательно сформировалась и стабилизировалась этническая активность равнины - ее пассионарность, как сказал бы Гумилев. Самый тип пассионарности - оборонительный - был детерминирован наступательной пассионарностью русского этноса, создавая некое комплементарное пассионарное единство, определившее историческую жизнь Кавказа в продолжение трех последующих веков. Причем, "блуждание" пассионарного очага на Кавказе определялось направлением, заданным русской активностью, русской пассионарностью:

Итак, Гралевский возвращается к эпохе петровских походов, к 1722 году. Он вспоминает мужественного и непокорного шамхала Тарковского Адиль-Гирея, который в 1725 году стал первым соловецким узником из Дагестана. Позже, в 1791 году, его судьбу повторил шейх Мансур, также вывезенный на Белое море, в Соловки. Со второй половины XVIII столетия, т.е. через 900 лет после первой попытки Святослава, начинается методичное и упорное наступление на Северный Кавказ. Уже в начале XIX века известные проекты генерала Пассека и других последовательно претворялись в жизнь, и кумыкские князья, окруженные шпионившими за ними приставами, переводчиками, одаренные царскими окладами, постепенно превращались в орудие империи. "Москали" поступали так не только с "мусульманскими ханами", но и с "христианскими панами", которых "сневолили", - комментирует автор, добавляя: "Народ кумыкский за полтора века пребывания под влиянием, либо под ярмом москалей, потерял всякую жизненную энергию". Автор разочарован в настроении народа, в том, что отсвет былой славы окончательно погас в нем. Правда, "дома и подворья женщины держут в большой опрятности, чисто и добела выметая их. Или и души их также чисты? не знаю" (с.71).

Тему "Кумыкской равнины" продолжает описание Хасав-Юрта (Hassav-Jurta), который во время пребывания там автора был штаб-квартирой Кабардинского полка. Форт был застроен довольно красиво, - пишет он, - и здание штаба, и церковь... Князь Барятинский, будучи полковым командиром, обзавелся тщательно подобранной библиотекой для офицеров, следить за которой всегда поручалось полякам. При библиотеке имелось офицерское собрание, где дважды в неделю развлекались и танцевали. Была прекрасная опрятная аптека, которой заведовал поляк Франтишек Панточек. Тем не менее польская община в Хасав-Юрте, хотя и существовала как общество, объединяла людей драматической судьбы, людей, вынужденных жить на чужбине. Об этом свидетельствует и письмо, полученное Гралевским от друга, навестившего товарищей: "О этот Дагестан, и мы в Дагестане! В самом деле, нет и не может быть преувеличения в этом восклицании. Былого духовного единомыслия, сплоченности сердец и стремлений, братской любви уже не встречали мы там - на линии. Р. в Хасав-Юрте одиннадцать лет по-польски не читал и не имел представления, что делается на божьем свете. С. отпугивал меня грубым солдафонством и своей жизненной теорией. Я был для них кем-то, явившимся из другого, забытого ими мира. А может, не дай Бог, из мира не просто забытого, но будто никогда для них и не существовавшего" (с.72). В 1856 г. Гралевский оказывается в Петровеке. В коротком наброске автор запечатлевает эпизоды светской жизни в этом городе. Здесь он знакомится с женой и сыновьями князя Тарковского Абу-Муслима: Шамсудин-ханом, двадцатилетним юношей, офицером лейб-гвардии Казачьего полка, в сопровождении четырнадцатилетней жены из дома Мехтулинских ханов, а также с Ибрагим-ханом, офицером того же полка. Красивые, стройные, в черкессках, они были восхитительны. Здесь автору была представлена жена подполковника Али-Султана Мехтулинского, приехавшая ходатайствовать за мужа, находящегося в ссылке, перед князем Орбелиани. Со всеми этими людьми автор встречался в светских собраниях, в доме, который снимали Тарковские. По вечерам сюда подъезжали дамы в фаэтонах, в сопровождении мужчин. Дагестанские офицеры ладно танцевали с "moskiewkami" контрдансы, вальсировали, "польковали", а Ибрагим-хан "превосходил всех в изобретательности фигур мазурки". Дагестанские невесты занимали один угол залы и принимали приглашение к танцу только когда начиналась лезгинка. Женщинам, в отличие от мужчин, запрещалось танцевать европейские танцы, а дагестанские мужчины не могли понять, "как москали позволяют брать танцорам за руку своих жен и сестер". Не танцевали только мать Ибрагима и жена Али-Султана, составлявшие "классическое" украшение светских собраний - пожилых дам-наблюдательниц. Гралевский с удовлетворением отмечает, что, когда офицеры уходили в военный поход, жены переставали ездить в собрание, накрывались платком и сидели по домам, развлекаемые прислугой.

Образ Абу-Муслим-хана Тарковского занимает автора своей исторической противоречивостью, "пассионарной депрессией", - сказали бы мы сегодня. С одной стороны, он "опирался на Москву и склонял к этому все ханские дома", с другой - ненавидя русскую власть, мечтал, с помощью Турции, вернуть независимость своей родине. Такая вынужденная раздвоенность приводила к "погашению пассионарности внутри системы". В описываемый период пассионарность стала этнической привилегией гор, точнее пассионарность в Дагестане имела не столько этнический (дифференциация микроэтносов), сколько географический показатель.

Вернемся к Тарковскому. В знак протеста даже сына своего Шамсудина он не отдал на воспитание в Петербург, с трудом согласившись на Тифлис. Когда мюриды в 40-м г. разрушили его резиденцию в Тарках, он перенес ее в Кафыр-Кумух. Как генерал-адьютант царской службы он получал солидную пенсию, однако новая резиденция его была чрезвычайно скромной. Гралевскому случилось побывать в ней. Всё убранство составляло несколько штук старого оружия, несколько кольчуг и шлемов. Именно здесь Тарковский скончался в возрасте семидесяти лет, через год после окончания Крымской войны. Автор подробно описывает его похороны, представляя определенный исторический срез национальной жизни, а также предполагая интерес европейского читателя к экзотическому обряду мусульманского погребения.

"Москали с помпой и музыкой выступили во время погребения. Вся семья и мехтулинская родня шли босые, как призраки, с опущенными головами. За ханскими домами следовали остальные, по степени знатности, за ними - целая толпа. Плакальщицы рвали на себе волосы и царапали себе щеки до крови. Когда эскорт подошел к кладбищу, взору предстала следующая картина: четыре могильщика, стоявшие в вырытой могиле, рубили, калеча себя, кинжалами по голове и щекам. Едва тело умершего опустили в могилу, раздался великий плач по всей толпе, не прекращавшийся пока засыпали могилу землей. На другой день из конюшни вывели коня хозяина с обрезанными ушами и обрубленным хвостом - ему надлежало последовать зa хозяином. В течение полугода плакальщицы, постоянно находясь у могилы, обязаны были причитать, кто бы ни вспомнил князя" (с.99).

Следующие воспоминания посвящены Темир-хан-Шуре. Основная их ценность как и предшествующих, состоит в воссоздании утраченного "мирного", "неисторического" времени. Жизнь офицеров или детали горской жизни, знаменательные встречи, события - во всем был запечатлен взгляд поляка. К числу любопытных принадлежат воспоминания о католическом костеле. Автор детально описывает его. Это была тихая обитель на главной улице, связывающей рынок и городской сад. Четырехугольное здание с огромными окнами, с башенкой, украшенной изображениями четырех евангелистов. Над высокими дверьми была надпись: "Chwala па wysokosciach Bogu, a na ziemi pokoj ludziom dobrej woli. U Lukasza sw. wr.ll" (Хвала Всевышнему, а на земле - мир людям доброй воли.- Ев. от Луки). К зданию примыкал сад с изумительными цветами и маленький придел, где ксендз Пушковский отправлял службу. После службы, кончавшейся традиционным "на веки веков аминь", прихожане шли в огромный благоухающий сад и пили воду из колодца, почитавшуюся "святой". Автор описывает и внутреннее убранство костела. В частности, прекрасное изображение Спасителя, автором которого был поляк Домогальский, и изображение Божьей матери, кисти поручика Калицкого. Окна были завешены тяжелыми красными занавесями, алтарь, стены, двери - все было расписано изображениями святых, в основном Станислава и Казимера. Святого Станислава вырезал по дереву и прислал Юлиан Сужицкий. Между колоннами, подпирающими хоры, висел портрет основателя и главного пожертвователя храма генерала Клюки-фон-Клюгенау. Снизу колонны были расписаны стихами 65 псалмов, переведенных Карпинским, также ссыльным поляком. Несколько красивых и дорогих хоругвей дополняли любовно украшенную внутренность алтаря. Здесь было много дорогих и красивых вещей: бокалы, дароносицы, епитрахили, расшитые занавеси - эти вещи были особенно дороги, ибо их прислали из Польши женщины для своих отцов, братьев, мужей, сыновей (с.102).

Все это описание замечательно воспроизводит совершенно особенный мир, возникший и гармонично вписавшийся в чужеродный. Это памятник культуры, словно след утраченной исторической реальности, и таких следов в "Кавказе" множество. Кроме того, это говорит о культурной ауре поляков, о ее влиянии на общую историческую атмосферу, а также о том, как они хранили память о родине, пытались воскресить ее дух в изгнании. Поляки оставили о себе добрую память, - пишет Гралевский, развивая эту тему. Телесфор Шпарковский построил много зданий в провинции (Дербент), Юлиан Сужицкий, основатель Дишлагарского костела, провел с гор воду в город и составил проект возведения моста на широкой и быстрой реке Самур. Герард Лохынович - самоотверженный и искусный лекарь, был известен как во всем Дагестане, так и за его пределами. "Он безотказно лечил людей, и пользовался любовью и уважением и у бедняков, и у хакимов" (с. 132-133).

Как уже отмечалось, "Кавказ" - сочинение многоплановое. Но в центре нашего внимания по-прежнему, - личные впечатления автора, фокусирующие проблему европейского восприятия, его трансформацию. Отстраненное отношение к варварскому миру, имевшее место в вояжной литературе прошлых веков, сменилось попыткой "приближенья" к Кавказу, попыткой постижения совершенно отличной системы ценностей. Свидетельство тому - воспоминания о форте Ишкарты. Эти воспоминания "из первых рук", и потому на фоне многих, воспроизводимых по чужим рассказам, отличаются достоверностью и живостью. Здесь Гралевский подружился с неким Сулейман-беком, "сердце, которого принадлежало Шамилю, а необходимость приковывала к Шамхалу, служащему Москве" (с. 105). Показывая ему свое село, Сулейман говорит: "Посмотри, что теперь тут есть. Есть тут форт московский. А в прежние годы, когда их здесь не было, тут был аул на полмили в длину, тут был шахар богатый и людный. Много было в нем домов и улиц, и почти все двухэтажные. Сегодня и следа не осталось от прежнего: ни домов, ни людей, ни прекрасных садов, все вырублено и все разрушено. Родник, который наши предки выложили каменными плитами, утоляет жажду наших врагов, земля, на которой росли великолепные чинары, сегодня плодит для них капусту" (с.105). В этом коротком монологе, в его бессознательно символической стилистике - мера трагедии порабощенного народа, которую автор разделяет всем сердцем. Гралевский свидетельствует о древности местной культуры, в этом его убеждает целый "подземный город", обнаруженный при раскопках во время строительства ишкартынского форта. Но война угнетает его, и он, как и многие поляки этой плеяды, сочувствует всем, кто втянут в бессмысленное взаимоистребление. Его потрясают груды костей - русских и горцев, "смешанных и непогребенных". Подавленный этим - "узкие улочки форта душат" его - он убегает в сады, "откуда, впрочем, не раз был согнан пулей затаившегося горца-мстителя". В этом-де и состояла драма поляков, сострадающих горцам, - которые готовы были их убить! С другой стороны, общая драма дополнялась полным неведеньем горцев по поводу сострадания поляков. В этом и состоял смысл "взаимного, бессмысленного истребления", войны за "чужие" интересы.

Отбывающий в свой край поляк увозит с собой чувства печали и скорби о своих земляках, навечно оставшихся в Дагестане, пропитанном кровью. В горах и ущельях его разбросаны кости русских, поляков, дагестанцев... Эта прекрасная земля стала для них братской могилой, бессмысленной жертвой и страшной судьбой. Все повороты русско-кавказской войны постоянно подтверждали сходство судеб поляков и кавказцев. Несмотря на все различия в культуре, они были ближе им, чем русским, так как одинаково остро ощущали смысл борьбы за независимость.

"Кавказские очерки" М.Бутовт-Анджейковича.

Крупной фигурой из плеяды участников организации Шимона Конарского был Михал Бутовт-Анджейкович. Сосланный на Кавказ, он впоследствии стал офицером царской армии. В 1843 году он попал в Апшеронский полк со ставкой в Темир-хан-Шуре, где и провел несколько лет. Кроме того, он посетил Дербент, участвовал в военных, экспедициях в горах Дагестана, был в Гимрах, Акушах, участвовал в осаде Цудахара, Леваши и Телетля, был в Кубачах. Ненадолго покинув Дагестан, он возвращается для участия в походах на Аварию - от Салты до Анди. Последняя его экспедиция - Дарго.

В его "Кавказских очерках" - жестокие битвы, пожары войны, народ,- трагически расколотый на сторонников и противников Шамиля, величественная природа, сам автор и его отношение ко всему происходящему и увиденному. Леон Янишевский называл Анджсйковича "плодовитым компилятором, использовавшим местные легенды и рассказы в своих очерках". Однако нас, как и во всех случаях, интересуют сведения "из первых рук", личность автора, мера обусловленности его впечатлений.

Вторая часть "Кавказских очерков" целиком посвящена Дагестану. Здесь они носят, по преимуществу, характер военных мемуаров. Это последовательное хроникальное изложение военных событий 1843-1844 гг. Различные события и картины сменяют друг друга: походы на Чиркей, Акуши, Гергебиль, Дарго, строительство моста через Сулак во время трудного военного перехода, описание дагестанских аулов, опустошенных войной, толп согнанных с насиженных мест людей.

Повесть В.Потоцкого "Аслан Темиров".

Следующий жанр, нуждающийся в представлении, это - польская кавказская повесть. Наиболее плодовитым представителем его был Адальберт (Войцех) Потоцкий. (1801-1847), также сосланный на Кавказ за участие в Ноябрьском восстании. Будучи близким другом Марлинского, он стал свидетелем его гибели. В своем очерке "Последние минуты Марлинского" автор рассказывает о рыцарской смерти "певца Кавказа". Влияние Марлинского на творчество польского писателя - отдельная тема, добавим только, что в этом фокусе - выбор жанра, тематика, постановка конфликтов, ортодоксальность романтических концепций и стиля.

В Дагестане Потоцкий жил "на земле кумыков". Здесь родилась повесть "Аслан Темиров" - наиболее яркое и жанрово завершенное произведение автора. "Исполненная политических, религиозных и моральных конфликтов, повесть показывает борьбу кумыков за свою национальную и культурную самобытность". Состояние кумыкского общества в драматический период тридцатых годов XIX в., общества, расколотого российским влиянием, с одной стороны, и движением мюридизма, с другой, - на это направлено внимание автора. Некий интегральный контекст - природы, нравов, исторических отношений - призван воссоздать самобытный национальный космос. Повесть позволяет говорить об истинном своеобразии народа, имеющего, по мнению автора, много схожего с "шотландскими горцами".

Зачин повести представляет "народ кумыков, прославленный красотой мужчин и женщин" (с.562). Зажатый в тиски русскими и горцами, уставший от войн, он пытался противостоять и тем и другим, спасая свою землю от дальнейшего бессмысленного уничтожения. В этих условиях раскол в обществе был неизбежен. В теме раскола и сфокусированы проблемы правды и вины, добра и зла, и, наконец, проблема выбора народом верного пути.

Невзирая на постоянное наблюдение правительства, молодежь часто прокрадывалась в горы, - сообщается факт, уже известный по предшествующим мемуарам. Однако, наскучавшись разбойничьей скитальческой жизнью и моля о прошении, возвращались они к очагам своих отцов. Старики же, вроде бы "отошедшие от дел", но увенчанные шрамами, полученными в боях, также имели постоя иные отношения с горцами. Ни один из них - "никогда не отказывал в приюте главарям разбойничьих шаек", "редко кто из стариков не был смолоду в горах", а быть в горах - значит принимать участие в "набегах, грабежах и разбоях", - объясняется далее. И хотя, вроде бы, мир вернул к жизни плодородные поля, сады, пашни, и "проезжающему через их богатые усадьбы трудно было поверить, что там недавно была война", - движение "знаменитого ... Кази-муллы" нарушило их жизнь и "позвало к оружию этот успокоившийся народ".

Драма народа спроецирована на историю одной семьи. Хаджи-Темир - кумыкский князь, за плечами которого буйная молодость, участие в горских набегах, - ныне генерал царской армии, он официально представляет российскую власть в вверенных ему владениях. Связывая мир на своей земле с союзом с Россией, он ревностно несет службу. Этот вынужденный союз - свершившийся факт, не считаться с которым бессмысленно. "И не имели кумыки более красноречивого защитника в правительстве. Трижды он ездил в Петербург по вопросам зашиты своего народа. Состоял в депутации, с которой генерал Ртищев послан был для воздания почестей царю Александру в Париже. Знаменитый со всех сторон муж", - заключает автор (с.601). Однако многочисленные шрамы свои ценились им по достоинству - те, которыми он гордился, были получены в молодости, "когда песни самых дальних гор прославляли его набеги", другие же не были ему милы, ибо получены были "в рядах войск российских".

Комендант крепости Грозная полковник Сурашев, сосланный на Кавказ за дуэль, чуть ли не четверть века состоял в добрых друзьях князя. Начало их дружбы было местной легендой - встретившись в бою, как противники, они сразу оценили друг друга. Позже, после присяги князя русским, началось их куначество, вдовство и дети особенно сблизили их. Из двух детей князя, рожденных любимой женой христианкой, доставшейся в набеге, Зураб - тревожил отца. Имея "душу дикого горца", печальный, всегда понурый, он только ждал подходящей минуты для "мщения христианам", для уничтожения того порядка, на который отец положил немало сил. Почтительным любимым сыном, надеждой отца был Аслан, оставленный под надзором муллы у Сурашева. Он рос вместе с Ниной, дочерью полковника, который любил его "как родное дитя". Начало конфликта пришлось на годовщину смерти матери, когда весь народ, собравшийся на кладбище, недоумевал по поводу отсутствия обоих сыновей. Наконец, два всадника показались вдали, Зураб приближался со стороны Салатавских гор, Аслан - от Грозной. Эти разные дороги символизировали будущую драму, семейную и историческую. Между отцом и старшим сыном происходит знаменательный разговор, где непримиримо сталкиваются две позиции.

- Ты так выполняешь мои наказы? Под видом охоты не только убегаешь в разбойничьи горы и входишь там в отношения с враждующими с нами горцами, но еще и в год смерти матери прибываешь как разбойник, весь вооруженный, с кинжалом у пояса, в кольчуге - стоишь у могилы матери. Или ты хочешь направить на нас месть христиан, или жаждешь, чтобы разрушили наши поселения вместе с могилой твоей матери?

- Да будет благословен Кази-Магомет! - сказал Зураб сквозь зубы, - скоро мы разрушим христианские поселения. Вырвем кости из их могил и смешаем с новыми трупами. Благословен Кази-Магомет - посланник Магомета!

- Безумный, кого ты называешь посланником Магомета?

- Кази-Магомета! Он уничтожит крест неверных на нашей земле и на его место вознесется наш полумесяц.

- Пес, худший из гяуров, и ты смеешь называть его посланцем Магомета, известным именем кади, бродягу, который был водоносом в Кизляре! Или в своем ослеплении думаешь, что он лучший, чем я, мусульманин? Я дважды был у гроба Магомета, моля его, взывая о помощи, но час христиан еще не пробил. Твой бродяга его не ускорит. Ты знаешь, каковы будут плоды того, что вы замышляете? Пример Шейх-Али и многих других должен был бы тебя научить. Награбивши, уйдет твой Кази-Магомет со своим сбродом в горы, оставив нас, жителей равнины, на месть христианам. Зураб, женись-ка лучше на своей суженой и помоги управиться с нашими богатыми землями, большая часть которых лежит невозделанной.

- Я бы хотел помочь тебе, но в те счастливые времена, когда твое имя внушало страх неверным. Сегодня все наши мужчины превратились в немощных женщин, и у тебя довольно рук, чтобы заняться этим, а твой кунак - старый пес из Грозной - позволяет себе нанимать косарей среди этих гяуров, но ему невдомек, что скоро мы скосим его собственную голову.

- Прочь с моих глаз, негодяй, - крикнул Хаджи-Темир голосом, от которого задрожали стены дома, - проклинаю тебя..." (с.569-570).

Сила характеров, представленных здесь, в их исторической достоверности. У каждого из героев своя выстраданная правда, оба они хотят счастья своему народу, но понимают его по-разному, в одном говорит смирение старости, в другом - дерзость молодости. Это - последняя их встреча, проклятый отцом Зураб погибает в горах.

Аслан же влюбляется в Нину, и князь, скрепя сердце, вынужден просить у своего старого друга руки его дочери. Но, благословив союз детей, Сурашев требует неожиданной жертвы - чтобы Аслан принял христианство! Старый князь потрясен: "Будь проклят день, в который разделил с тобой я хлеб и соль", - произносит он второе проклятье. Аслан тайком от отца отбывает в Тифлис, чтобы выполнить волю Сурашева, дабы не потерять возлюбленную. "Прекрасный кумык стал любимцем тифлиского света", и наместник пробует испросить у князя прощения провинившемуся сыну, на что князь отвечал: "Детей я больше не имею".

Как будто знакомый уже по Толстому сюжет. "Это большой человек! Он первый джигит был, он много русских побил, богатый был. У него было три жены и восемь сынов. Все жили в одной деревне. Пришли русские, разорили деревню и семь сыновей убили. Один сын остался и передался русским. Старик поехал и сам передался русским. Пожил у них три месяца, нашел там своего сына, сам убил его и бежал". В целом все совпадает, только князь по-иному расправился с сыном. Об этом немного позже.

Отличившийся в Гимринской битве и получивший крест Св. Владимира, Аслан отправляется с высоким порученьем в Петербург, но, главное, к Нине, находящейся в Рязани у тетки. Рязанская барыня Поликарпия Терентьевна Тетерукова, самодовольная провинциалка, потрясшая Аслана неведомым ему доселе обращением, пренебрежительно бросает: "Так ты и есть тот татарин, который осмелился просить руки моей племянницы?!", - добавив, что Нина уже замужем. В этой встрече характерно проявилось представление поляка о русской барыне и кавказском князе, проявилось в противопоставлении внешнего высокомерия и внутреннего невежества - внутреннему презрению и внешней деликатности, т.е. демонстративным оказался этический приоритет кавказца, в соответствии с конкретно-историческим взглядом поляка на эту проблему.

Итак, Аслан, не помня себя, возвращается домой. На кладбище, у въезда в родной аул, рядом с могилой матери он видит свежую могилу - могилу отца, который, предвидя эту встречу, завешал начертать на надгробном камне слова Проклятия - Аслану и слова Прощения - Зурабу. Так вот где таилась погибель его - сраженный Аслан, пришпорив верного коня, исчезает по дороге, ведущей в горы. Романтическая мистификация финала связана с появлением у могилы князя странного всадника, "кумыки говорили, что это только дух Аслана и его любимого коня".

Трудно сказать, насколько конкретно реален этот сюжет. Вероятнее всего в каких-то основных своих чертах он уходил в почву местных преданий и легенд. Но реальность исторических коллизий не вызывает сомнений. В свою очередь, и романтический пафос конфликтов не отменяет их достоверной сути. Ведь эта история, как и время, в которое она происходила, впрочем, как и вся история Дагестана, суть неизбывный кавказский романтизм, у которого нет начала и нет конца - с его идеологией борьбы, геройства, с его императивными нравственными канонами, наконец, с его обреченным экзотическим раритетом, непреодолимым и все-таки лелеемым. Без романтизма, вне романтизма - немыслим классический кавказский характер. И именно попытка разрушения этого стереотипа оборачивается трагедией судьбы старого князя, в финале которой он все-таки "возвращен себе". Этот мужественный и бесстрашный человек, смирившийся под напором исторических обстоятельств, как бы символизирует "усталость равнины", позже постигшую и горы.

Философский план "последней истины", заключенной в словах надгробья - это ключ к пониманию образа, к пониманию кавказского характера. "Проклятье-прощенье" - свидетельство могучей духовной силы Отца, способного отречься от своих детей, если они нарушили его завет, это и назиданье - не предавать отцовской веры, чести семьи и родины, наконец, это и самореабилитация - забота о собственной легенде, ибо кавказский человек осознанно живет для легенды, для того, чтобы остаться в памяти, в этом его постоянное ощущение будущего в настоящем.

Характеры, созданные автором, само отношение к описываемому миру определяет своеобразную авторскую позицию, как бы исключающую "чужой" взгляд. Скорее это мир, описываемый изнутри, лишенный качества "вненаходимости", как было до сих пор. В то же время "авторское отсутствие" не означает его "неприсутствия". Оно в многоголосии героев, их взглядов и идей, за которыми - авторское участие, признание за ними права на трагедию.

Русскоязычная поэзия кавказских эмигрантов в Польше

Это тема отдельного исследования. Русскоязычная поэзия кавказских эмигрантов чувством и образом была связана с прошлым. "Кавказские поляки", также как и когда-то "польские кавказцы", пытались из поэзии хотя бы на время создать отчизну. Может быть, в обоих случаях это был действительно "вдовий грош", положенный на алтарь собственной культуры, но он фиксировал естественную попытку этнического самосохранения.

Особое место в журнале занимала политическая публицистика. И здесь в первую очередь нужно выделить статьи Эльмурзы Черкасского, а также работы Барасби Байтугана и Сайда Шамиля. Деятели эмиграции в жанре исторического очерка предпринимали первые попытки самоанализа и самооценки, старались зафиксировать наиболее значительные периоды своей истории.

Кроме того, журнал широко освещал деятельность "кавказской колонии в Варшаве", "союза студентов-кавказцев в Польше", деятельность "ориенталистического кружка молодежи", организованного при Восточном институте в Варшаве. Польско-кавказское братство, со всей полнотой проявившееся в этот период, укрепилось под знаком "Прометея" - всемирной организации угнетенных народов, лозунг которой гласил: "вольный с вольным, равный с равным". В помещении варшавского клуба "Прометей" ежегодно проходили собрания, посвященные памяти объявления независимости Республики горцев Кавказа, провозглашенной 11 мая 1918 года. Очень часто на страницах журнала можно было встретить короткие или развернутые отчеты о подобного рода "юбилейных встречах". Несомненным представляется тот факт, что на окончательное формирование конфедеративных взглядов кавказской эмиграции большое влияние оказывала польская общественная политическая мысль, выступления на страницах эмигрантских и многих собственно польских журналов видных общественных и научных деятелей, защищающих и обосновывающих идею независимого Кавказа.

1933 год был годом, когда кавказская эмиграция достаточно прочно пустила свои корни по всему миру от Америки до Африки. Это был последний предфашистский год, когда народы "Прометея" казалось противостояли всякому насилию и были стражами свободы всего мира. В этом году празднование дней независимости Кавказа превратилось во всемирную манифестацию кавказской солидарности. 27 мая в Париже "на торжественном заседании в помещении "Salle de la Mulualite" присутствовали и выступали представители Азербайджана, Грузии, Северного Кавказа, а также их союзники и друзья - представители Туркестана, Украины и Калмыкии". 28 мая этот день праздновала Варшавская кавказская колония. Здесь было сказано, что "Кавказ является одним из основных факторов прометеевского фронта". Так же торжественно прошел этот день в Стамбуле, Харбине, Хельсинки и т.д. Удивительны были сообщения такого рода: Горцы Кавказа в Финляндии, хотя и представители и отсутствуют в местном клубе "Прометей", пользуются широкой известностью. В учебнике Всеобщей истории для средних учебных заведений, есть глава об освободительной борьбе горцев с портретом Шамиля. Или следующее: "Несколько месяцев тому назад в здешних кинотеатрах показывали фильм "Хаджи-Мурат". Фильм пользовался большим успехом. В одном кинотеатре в Багдаде публика в конце фильма начала кричать: "Да здравствует Кавказ!".

"Независимый Кавказ" - это была самая главная тема эмигрантской прессы. Как уже отмечалось, роль поляков в обосновании и развитии этого вопроса была достаточно значительна. К примеру, 16.4.1933 года в Варшаве была создана Комиссия языков Северного Кавказа, которая начала работу по унификации языков, понимая роль и значение общего государственного языка в единении народов. Рассмотрение этого вопроса завершилось решением - утвердить государственным языком будущей независимой конфедерации народов Кавказа - кумыкский язык. Членами вышеназванной комиссии, куда входили и поляки, стали видные деятели кавказской эмиграции - Сайд Бей Шамиль, полковник Эмир Хассан Хурш, профессор Урхан Тарковский, Магомед Гирей Сунш, редактор Барасби Байтуган, инженер Бало Билати, Магомет Чукуа, Гуссейн Кумуз, Ибрагим Чулик, Юсуф Бек Умаш, Жанбек Хавжоко... На рассмотрение были представлены следующие языки: кумыкский, абхазский, адыгейский, аварский, чеченский, осетинский...

Это решение не представляется неожиданным, так как в той же польской кавказиане буквально каждое третье сочинение содержало замечание о феноменальной коммуникативности "татарского" языка. Кроме того, если бросить даже беглый взгляд на русскоязычную эмигрантскую кавказскую литературу, то очевидно, что тюркизмы составляли вторую, наряду с русской, языковую реальность. В журнале "Горцы Кавказа" был напечатан очерк "Кумыкская литература" тавризского автора Али Султана, где представляя Магомеда-Эфенди Османова, Маная Алибекова, Абу Суфьяна и других, автор писал: "В настоящей статье мы не намерены ни отстаивать, ни отрицать точку зрения сторонников кумыкского языка. Нам хочется лишь сделать краткий обзор кумыкской литературы, дабы облегчить интересующимся вопросом общего языка ориентацию при возможных дискуссиях на эту тему". О стратегическом значении кумыкского языка свидетельствуют миссионерские издания евангелических текстов, сделанные в Лейпциге (Маркус ал-хаварининг инджили. Евангелие от Марка в пер. с арабск. на кум.яз. Лейпциг,1897; Маттай ал-хаварининг инджили. Евангелие от Матвея в пер.с арабск. на кум.яз. Лейпциг,1897.)

К истории одной полемики.

Развернувшаяся в этот период полемика по одному из вопросов будущей независимой конфедераций между сенатором Станиславом Седлецким, редактором журнала "Wshod", и неким "господином Арсланом" затрагивала самые существенные грани этой проблемы. Помимо прочих, дискутировался вопрос - "что должны в истории своего народа искать самостийники, стремящиеся создать собственную государственность". Седлецкий, указывая на огромный необработанный материал, призывал к самопознанию, к анализу собственной истории в прошлом и настоящем, без которого немыслимы шаги в будущее. Его оппонент полагал, что "только дух" играет сейчас для нас решающую роль, а не "изучение санитарной и провиантской части имама", как это в том числе предлагал Седлецкий. "Мы должны подходить к нашей истории так же, - утверждал господин Арслан, - как подходил к истории Польши Сенкевич, когда писал свою бессмертную трилогию. Мы должны исходить из того, из чего исходит, например, польский военный историк, пишущий о старой польской гусарии... он не призывает следовать прошлым образцам, но берет единственно способное возбуждать благородный энтузиазм - дух гусарии...". Станислав Седлецкий, объяснив, что "санитарная и провиантская части имама" были столь беспримерны, что позволили вести войну десятки лет, и представляют в определенной мере некий феномен мировой военной истории. И здесь, полагает он, решающую роль сыграло мирное население - правовые и этические нормы кавказского общества, сумевшего обеспечить жизнедеятельность шамилевской армии. Все это должно серьезно изучаться, считал Седлецкий, хотя бы для того, чтобы в будущем должным образом суметь защитить свои границы. Вопрос - в каких же формах господин Арслан мыслил себе воскрешение героического духа прошлого, как мыслили себе эту проблему энтузиасты независимого Кавказа - оставался открытым. Ведь ни Сенкевича, ни другого - "знаменитого польского историка" Дагестан не имел в своем культурном арсенале.

Фольклор, где осела вся национальная героика, не мог духовно обслужить государственную идею. История, литература, "стилистически зафиксированные", есть необходимейшие элементы нации, нации, осознающей себя - в прошлом, настоящем и будущем. Только литература доносит национальный дух прошлого - будущему, именно она превращает национальный дух в национальную гордость. И эта проблема самым кричащим образом стояла и стоит перед Дагестаном, где до сих пор фольклор сохраняет нравственное преимущество над литературой, т.е. коллективное восприятие индивидуального превалирует над индивидуальным восприятием коллективного. "Искусством занимаются от первого лица", "Мы - это злоупотребление", - примем за чистую монету эти авангардистские афоризмы.

И Седлецкий в высшей степени справедлив, когда восклицает: "Вы говорите, важен дух - подписываюсь под этим обеими руками. Но где искать этот дух?.. Вы говорите о великом польском "подкрепителе духа" Сенкевиче и утверждаете, что он хорошо и умело описал прошлое Польши. Вы правы. Но из этого вывод, что горцы должны, как можно скорее, приступить к представлению прошлого Кавказа в поэтической форме".

Я же со своей стороны, припомню другого польского поэта - Станислава Жеромского. Он в своем коротком этюде "Сон о шпаге", посвященном польскому боевику-самостийнику 1905 года, представляя себе, что против патриотического порыва этого боевика выступает все кругом - и захватническое русское правительство, и напуганные, тонущие в рабской покорности его союзники, - говорит: "Но только польская поэзия не покинет тебя, не изменит тебе и не оскорбит тебя, о воин! Она одна не испугается твоих снов и твоих действий. Если бы даже твое дело было проиграно, она останется верна тебе, увидит и запомнит дни твои и ночи, мучения, усилия, труд и смерть. Опустит она твою голову, избитую солдатскими прикладами, на изголовье чудных снов:"


Источник: З.Г. Казбекова. "Дагестан в европейской литературе". Махачкала. 1987.

Размещено: 07.02.2008 | Просмотров: 4596 | Комментарии: 0

Комментарии на facebook

 

Комментарии

Пока комментариев нет.

Для комментирования на сайте следует авторизоваться.