Кумыкский мир

Культура, история, современность

Дж. Коркмасов - человек и политик

(Доклад, прочитанный 22 мая 2007 г. на научной конференции, посвященной 130-летию со дня рождения выдающегося государственного и общественно-политического деятеля Дж. А. Коркмасова в Махачкале.)

Вопреки безжалостному потоку времени в неразложимом остатке, в неумирающей коллективной народной памяти остается какой-то заветный смысл, духовная квинтэссенция личности. Или не остается. Внушительная цифра -130 лет со дня рождения - нисколько не ослабляет притягательность духовного облика Дж. Коркмасова. Скорее усиливает ощущение его многомерной масштабности, многократно отмеченной еще современниками. Уверен, что можно говорить о востребованности его морального и духовного авторитета, об эффекте его присутствия в настоящем. Перерастая юбилейный контекст и мемориальный подход, Коркмасов приближается к нам как собеседник, в котором нет ничего ни от образа уединенного кабинетного мыслителя, ни от представлений о чем-то номенклатурном, кулуарном, канцелярском, аппаратном.

Когда думаешь об идеале просвещенного дагестанца, о ценностном императиве духовного повзросления, который во многом определял самочувствие нашей многонациональной культуры, то вспоминаешь Коркмасова. Не менее прочно с этим именем ассоциируется идея общественного блага, бескорыстного служения людям, для которых он был олицетворением власти, которой можно безоговорочно доверять. Уже в 1905 г. - до учебы в Сорбонне, до создания Социалистической группы и дагестанского Ревкома - "свободное, сильное слово" Коркмасова притягивало, "подхватывалось и моментально разносилось", как пишет его ближайший соратник по "Крестьянскому центру" П. Ковалев. Уже тогда 28-летнего Коркмасова отличало то редкостное качество, которое сегодня называют харизматической привлекательностью.

"Присутствовавшие разошлись с особым чувством в душе, с сознанием, чго зародилось что-то новое, светлое в жизни" - эта непротокольная концовка протокола собрания представителей народной власти Темир-Хан-Шуринского окружного совета от 2 августа 1917 г., где выступали Коркмасов, Бамматов, Тарковский, Чермоев, как нельзя лучше характеризует эпоху больших и, как оказалось, завышенных ожиданий. Коркмасов был одним из тех видных дагестанских социальных реформаторов-подвижников, которых отличало страстное стремление пробудить это "особое чувство", эту надежду на новое и светлое, а не только предаваться безопасным рассуждениям о "музыке революции". В книге "Революция и контрреволюция в Дагестане" (1927) А. Тахо-Годи, выделяя коркмасовскую убежденность, "в которую нельзя не уверовать", приходит к многозначительному выводу, "лучшего агитпропа, чем Коркмасов, и трудно было найти". Слово "агитпроп" использовано здесь неслучайно: результативность ораторского искусства и пропагандистских усилий Коркмасова явно превышали возможности отдельного агитатора.

Прочитывая биографию Коркмасова как приключенческий роман, не устаешь удивляться тому, как его имя возникает, всплывает в самых разнообразных контекстах, порой настолько неожиданных, что возникает сомнение: тот ли это Джелал... Помню, как при первом давнем знакомстве с увлекательным по содержанию и манере изложения "Путеводителем по Константинополю" мне и в голову не пришло связать обозначенную на титуле фамилию составителя Дж. Коркмас (в соавторстве с М. Скоковской) с легендарной фигурой председателя Дагестанского Совнаркома.

Автор юношеских статей о Тургеневе в период учебы в Ставропольской гимназии и один из основателей Османской социалистической партии, издатель газеты "Стамбульские новости" и участник съездов горских народов в Анди и Владикавказе (1917), деятель, чья подпись стоит под советско-турецким договором (1921) и заместитель председателя Всесоюзного комитета нового алфавита, сопредседатель 1-го Всесоюзного тюркологического съезда в Баку (1926) и руководитель Оргкомитета по подготовке 1000-летнего юбилея Фирдоуси (1934) - эти и многие другие биографические факты стягиваются как опилки в магнитном поле к одному центру тяжести: культура как пожизненный выбор и как ценностный приоритет. Ярко выраженное культурное самосознание сформировало поэтику, если так можно сказать, этой полифонически развернутой личности, неконфликтно сосуществуя с общественным темпераментом крупного политика.

Реальное училище и гимназия, трижды Сорбонна и ответственные посты в Дагестане и Москве - все это, конечно, не могло оставить Коркмасова вне культуры. Но код доступа к его внутреннему миру, шифр ценностных предпочтений связаны с приставкой "само" - самообразование, самовоспитание, самоорганизация человека, который сделал себя сам. Юный Коркмасов "глотал", отмечает Ковалев, книги, позднее "очень часто проводил незабвенные часы в Дрезденской картинной галерее" (из письма Коркмасова Тату Булач), "очень любил общество интеллектуалов, культурных людей" (из переписки Умы Хаджи-Мурат и Анатолия Коркмасова) - подобного рода подробности отсылают к неформальной, никогда не покидавшей Коркмасова жажде познания, к духовной интенсивности его самоопределения, в том числе политического, к неослабевавшей восприимчивости к культурным воздействиям.

В каждом воспоминании о встречах с Коркмасовым присутствует в роли ведущего лейтмотива ссылка на его "широкий культурный горизонт". Нередко в сочетании с наречием "очень". Посетивший Махачкалу в июле 1925 г. Ф. Нансен не скрывал восторженного отношения к Коркмасову ("очень умный человек... он очень начитан"). Его "очень большие дарования" посчитал нужным подчеркнуть в 1909 г. российский посол в Турции в письме на имя министра иностранных дел России, оценивая коркмасовский еженедельник "Стамбульские новости" как "несомненный культурный успех" первой русскоязычной газеты в Константинополе. "Всегда широкий подход, неожиданные масштабные сопоставления" отличали, по свидетельству Расула Магомедова, размышления Коркмасова о культуре.

Продвинутость культурного сознания, свободного от псевдоинтеллигентского снобизма и самодовольства, предопределила ту чрезвычайную, по словам А. Аршаруни, простоту Коркмасова в обращении с людьми, которая стала возможной из-за его неизменной потребности в диалоге, в обмене мнениями, идеями, мыслями, в собеседнике, в перманентном живом общении. Он мог, пишет Камиль Султанов, ночью после наверняка напряженного рабочего дня позвонить прокурору республики Ибрагиму Алиеву, чтобы "поделиться мыслями о русских переводах Бальзака". Представьте себе эту сцену: два ответственных работника, увлеченно обсуждая эстетические тонкости перевода, "в ночной беседе о Бальзаке мечтали о будущем, когда его произведения будут переводиться и на дагестанские языки".

Глубинная культурная мотивация сказывалась в типе и стиле мышления, в манере понимать вещи, в приверженности - даже в политических текстах - к нетривиальному литературно-стилевому самовыражению, к эмфатической, то есть взволнованной, эмоциональной речи. Два из множества характерных примеров. Как вдохновенный оратор и талантливый публицист Коркмасов знал и безошибочно чувствовал мобилизующую силу риторических словесных оборотов, соответствующих психологическому контексту того или иного события. Прибегая к пафосу романтической героизации в описании поведения У. Буйнакского и его товарищей на суде, он учитывал и практически-злободневное измерение, не забывая о вызванном этим событием общественном резонансе: "Какая мощь веры, горящая в очах, бьющая из каждого слова! Эти люди добровольно шли на Голгофу, на верную гибель за счастье избавить утомленное, израненное человечество от мук и страданий" ("Советский Дагестан" от 1 октября 1920 г.). Через семь лет в переполненном цифрами докладе на VI-м Вседагестанском Съезде Советов он прибегает к метафорически емкому образному ходу ради усиления экспрессивной выразительности факта: "Школа, а с ней и культура как мощный винт врезывается в дагестанскую жизнь и пускает свои корни все шире и глубже".

Критически отзываясь о "дагестанской интеллигенции европейского типа", П. Ковалев имел в виду оторванных от реальных народных нужд представителей так называемой "книжной культуры". Работа Коркмасова среди крестьян, по его мнению, усилила позицию левой идеологии и тем самым способствовала "расколу" этой интеллигенции. Но именно ему дано было совместить в себе ценности, фатально несовместимые, как казалось тогда не только Ковалеву: школу европеизации, через которую прошел дагестанский интеллигент, и этико-философские основы традиционализма, родовой корень и открытость миру. Не могу удержаться от выразительного в своей наглядности сопоставления: в нем непротиворечиво сошлись в органичном сплаве Кумторкала и Париж.

Называя Коркмасова представителем трех великих культур в Дагестане (восточной, европейской, русской) и подчеркивая его свободу от "малейших признаков западного космополитизма, национального нигилизма", Расул Магомедов предложил перспективный методологический ориентир и задал планку в изучении феномена культурного пограничья на дагестанской почве. Человек, пересекавший границы между странами и народами и превративший свою судьбу в место встречи разнонациональных культур, наверняка не поддержал бы тезис о конфликте цивилизаций, о котором сегодня так много говорят. Коркмасов, сложившийся как личность на перекрестке культурных воздействий, в атмосфере межкультурного диалога, символизирующий саму идею диалога, смотрел дальше и выше, нередко не совпадая с директивными партийными установками, демонстрируя нестандартность мышления и верность культурному ферменту политического действия.

Показательна в этом смысле инициатива Коркмасова по возвращению Хунзахской мечети халата шейха Абу-Муслима, которая обернулась партийным осуждением и объяснительным письмом в ЦК. И вот что интересно: вместо попытки оправдания, вполне уместной в данном случае, он избрал интеллектуально наступательную позицию, разоблачая "грубейшие извращения партлинии в религиозном вопросе. Эти извращения состояли не только в том, что на местах насильно отбирали мечети и превращали их в склады... Я решительно отвергаю обвинение, будто я прикрывал свою ошибку - незнанием политического значения факта возвращения халата. За мою 30-летнюю революционную работу не было случая, чтобы я пользовался такими неэтическими средствами защиты".

Устойчивые признаки культурно мотивированной позиции дальновидного политика представлены и в работе "Роль и значение печати в Дагестане" (1926). Обозначая значимость культуры как "третьего фронта" после военного и экономического, Коркмасов в своих рассуждениях исходит из этимологии понятия "традиция" - передаю, передача, иначе говоря - из закона диалектической соотнесенности старого и нового в культуре, из судьбоносного для культуры принципа творческой вариативности, множественности форм ее существования. Ключевая категория, призма, сквозь которую воспринимается культурная реальность, - "живое взаимодействие", в контексте которого Коркмасов ставит вопрос о двух влияниях, южном арабском и северном российском.

"Живое взаимодействие" как конструктивная идея направляет и дальнейший ход размышлений. Называя духовенство "исконным властелином дум и мыслей", Коркмасов обращается к шамилевской эпохе и находит в воззвании Курали-Магомы "огненные слова", которые "потрясали все струны мирочувствования тогдашнего горца. В них нет ни одного лишнего слова. В них весь авторитет силы убеждения, весь пафос могучей веры".

В ситуации революционного взрыва, резкого социального броска из одного состояния в другое Коркмасов фактически ставит вопрос об эволюционном характере национальной культурной динамики. Подход, несовместимый с пролеткультовским призывом "сбросить с корабля современности" груз культурного прошлого, провоцируя тем самым обрыв нити преемственности, разрыв единого культурного поля. Он не принимал недооценку культуры как традиции, как, если хотите, бессмертного субстанционального начала национального бытия, а выступал за ее включение в обновляющийся социальный контекст как фактора духовной мобилизации общества. Он искренне верил в то, что логика революционной ломки может и должна удерживать в себе этот вектор, что адаптировать культуру к задачам дня не значит отказаться от поиска синтеза, широких культурных оснований.

Под знаком ценностного приоритета культуры, взятой во всей полноте ее становления, Коркмасов подходит к обоснованию роли и значения печати как силы, "способной произвести перелом в умах и настроениях". Характерный акцент: силы, не навязывающей, насаждающей, требующей, а способной убедить и тем самым "произвести перелом". Для этого, продолжает он, важно не только "вовлечь ее (массу - К.С.) в... новое культурное строительство", но и "научить использовать старые культурные завоевания для нового быта".

Подобная рефлексия, конечно, неуютно чувствовала себя в парадигме пролетарской культуры, в рамках такой абсолютизации классового подхода, когда, например, "литература должна стать партийной" и развиваться в "тесной и неразрывной связи с социал-демократическим рабочим движением", о чем писал В. Ленин в 1905 г. на страницах газеты "Новая жизнь". Тесной - понятно, но как понять ставку на неразрывность связи: ведь литература не может уйти из жизни народа, если вдруг по воле истории "социал-демократическое рабочее движение" сойдет со сцены... Только оставаясь литературой, т.е. свободной от "тесной и неразрывной" привязки к той или иной претензии на монополизацию истины, литература способна эффективно воздействовать на общественное сознание. Стать "фактором умственной национальной жизни" именно такую формулу предложил Коркмасов, проанализировавший в "Путеводителе по Константинополю" две школы в турецкой литературе: одна сводилась к "гармоническому нагромождению слов", к "бесполезной, хотя и красивой симфонии слов", другая заявила о себе как "фактор умственной национальной жизни".

Для Коркмасова, снова обратимся к Расулу Магомедову, "главным было не выбрасывание, а накопление ценностей - часто в самом прямом смысле. Он очень способствовал созданию Дагмузея и пополнению его фондов из разных хранилищ нашей страны, организации научных экспедиций, открытию вузов и исследовательских центров". Не отбрасывать, а накоплять, не отпугивать идеологическими запретами, а притягивать - эта тональность сбережения, сохранения культурного достояния проявлялась и в отношении к конкретным людям. По просьбе Коркмасова в 1924 г. А.Тахо-Годи пишет художнику Халил-Беку Мусаясулу: "...каждая культурная единица является большой ценностью... Всечасно ощущаем Ваше отсутствие... Наш тов. Джелал... часто Вас вспоминал и выражал сожаление... в Вашем продолжительном отсутствии... Любовь к родине должна бы в ближайшее время вылиться в конкретной форме возвращения в родные горы, которые тепло встретят Вас" (из опубликованной в журнале "Дагестан" статьи Коркмасова "Имена тории, история - в именах").

Политик, проявляющий заинтересованный интерес к судьбе творческой индивидуальности, "расписывается" в своей мировоззренческой и культурной широте, давая понять обществу, что политика - это не только экономика и государственное строительство, но и неослабевающий спрос на культуру как, по терминологии Коркмасова, "третий фронт" -пусть третий, но фронт.

В воспоминаниях Ибрагима Керимова "Последний экзамен" воспроизводится монолог академика С. Обнорского, который с нескрываемой симпатией говорил о Коркмасове как о "первоклассно образованном человеке", вспоминая слова члена посетившей Москву французской делегации: "Я до сих пор не понимал, как в России могла победить революция. Теперь я это понял: большевики только и смогли победить благодаря таким интеллектуалам-руководителям, как Коркмасов".

Случай Коркмасова - интеллектуала во власти, кавказского европейца, европейского кавказца - стимулирует размышления о возможном и при каких условиях возможном совпадении, совмещении культуры и политики.

Можно бесконечно повторять тезис, восходящий к классическим постулатам Н. Макиавелли, о несовместимости, "неуловимости" морали в политике, которая не терпит моралистского подхода, не оглядывается и не должна оглядываться на культурно - обусловленные ограничения. Понятно, что культура не может быть источником политических решений точно так же, как реализация политического интереса не может строиться исключительно на базе этических требований. В конечном счете, как сказал один политолог, политика сильнее культуры.

Эта констатация не отменяет, однако, правомерности вопроса о политической культуре Коркмасова, хотя само понятие "политическая культура" вошло в оборот только в 50-х годах XX в., обозначая сферу или совокупность ценностных установок, позиций, мнений, чувств, эмоций, спектр оценочных форм освоения действительности, определившихся по отношению к данной политической системе.

В деятельности Коркмасова воплощена та разновидность политической культуры, в которой сущностно, а не по "остаточному принципу", артикулирован принцип культурных оснований, культурной традиции, исключающий то, что Коркмасов назвал в упомянутом письме в ЦК "неэтическими средствами".

Сегодняшняя актуализация этого принципа во всех сферах общественной жизни лучшим образом подтвердила бы наше ответственное отношение к духовным ресурсам дагестанской истории и культуры. Не стоит забывать о них даже в эпоху торжества частного, группового, корпоративного над общезначимым, консолидирующим, расчета над совестью, интереса над бескорыстием.

Приобщаясь к наследию и духовному облику Коркмасова, попадая, как многие его современники, под обаяние этой личности, невольно размышляешь об ином отношении к: жизни, о тех базовых основаниях национального бытия, которые соотносимы с определенной, освященной культурной традицией шкалой ценностей, с идеей общественного блага и нравственной ответственности за слово и поступок. "В Дагестане, - писал Коркмасов в письме к Тату Булач, - нас не много, а работы бесконечно много". Весь Джелал в этом максимализме, в этом масштабном видении ситуации и перспективы. Это обращение к современнику легко и радостно, без всякой юбилейной натяжки, воспринимается и как вдохновляющий призыв к потомкам. Работы всегда бесконечно много.

Размещено: 29.05.2007 | Просмотров: 4473 | Комментарии: 0

Комментарии на facebook

 

Комментарии

Пока комментариев нет.

Для комментирования на сайте следует авторизоваться.