Кумыкский мир

Культура, история, современность

Правнук Хасая и Натаван

Мехти Хасаевич - князь из рода Уцмиевых - был московским архитектором

Об авторе

Чингиз Гусейнов (род. 1929), азербайджанский и российский писатель, литературовед, доктор филологических наук, профессор МГУ, академик Академии информатизации, заслуженный деятель искусств Азербайджана. Автор ряда научных трудов и художественных произведений, в том числе - шести романов, изданных на многих языках мира: "Магомед, Мамед, Мамиш" (1975), "Фатальный Фатали" (1981), "Семейные тайны" (1986), "Директория Igra" (1996). В настоящее время завершил роман о пророке Мухаммеде (первая часть опубликована в 1997 году). Пишет на азербайджанском и русском языках. Живёт в Москве.

 

В этом году исполняется 103 года со дня рождения человеку, казалось бы, рядовому, никакими явными и броскими подвигами не отмеченному, но замечательному по всем нравственно-этическим параметрам. Величали его, кавказца по рождению и москвича по месту длительного проживания, Мехти Хасаевичем. Он был архитектором - членом Союза архитекторов СССР, по его проектам построено много зданий общественного и жилого характера, и в длинном этом ряду можно было бы назвать, в частности, Институт нефтехимии в Уфе, пешеходный вокзальный мост в Тбилиси, жилой квартал в посёлке Монтино под Баку, вокзальную станцию Каспи, дом культуры в санаторном городе Цхалтубо... Кстати, сам он со своей семьёй жил в большом многоэтажном московском доме на Гиляровского, им же спроектированном, - основательно, добротно и удобно.

Социальное происхождение его (такой пункт был во всех анкетах в советскую пору, и на него зачастую трудно было ответить), не очень выгодное в биографии тогда, стало модным сегодня: он был выходцем из знатного княжеского кумыкского рода Уцмиевых, правнуком царского генерала, а также... - вот тут я сделаю паузу, ибо, если в азербайджанской среде я назову имя человека, чьим правнуком был Мехти Хасаевич, то посыпятся недоуменные вопросы: мол, как же могло случиться, что мы столько времени не знали про правнука великой нашей поэтессы Натаван Хуршид Бану, или "Ханкызы", "Ханская дочь", как её звали в народе? Поэтессы, кому - пожалуй, первой в мире - установлен величественный памятник в Баку? Но о том, что в Москве живёт правнук Натаван, я и сам узнал лишь в начале 80-х годов, и то - случайно, тридцать лет спустя после того, как поселился в Москве.

Известно, что наш классик писатель-философ Мирза Фатали Ахундов был дружен с царским генералом Хасаем Уцмиевым - сохранилась книга Мирзы Фатали с дарственной надписью по-русски князю Хасаю: "Душа моя из тех пламенных душ, которые никогда не в состоянии скрыть ни радости, ни печали, а потому я не могу не сообщить Вам сегодня мою радость - уничтожилось для меня всякое сомнение в несбыточности начатого нами предприятия и желание наше близко к исполнению, о чём с сего же числа даю Вам верное обещание. Объяснение оставляю до другого удобного случая. 18 марта 1846"; эти слова Ахундова впоследствии трактовались как чуть ли не участие в заговоре против царя, хотя и осталось нерасшифрованной тайной то, что вкладывалось им в некое желание, которое близко к исполнению.

Хасай Уцмиев был легендарной личностью: отданный в детстве своим отцом Мусаханом, влиятельным дагестанским правителем, объединявшим владения семи кумыкских княжеских фамилий, в знак верности царю в аманаты, он мальчиком был определён в Петербурге в пажеский корпус, затем послан учиться во Францию в Сен-Сирскую военную академию, которую, кстати, окончил и Наполеон, дослужился до высокого чина генерала. И за него последний Карабахский хан Мехтигули отдал в жёны свою единственную дочь Хуршид Бану, известную как поэтесса Натаван; к слову сказать, азербайджанское Карабахское ханство со столицей Шуша в Нагорной части и зимней резиденцией Ханкенди (переводится как "Ханское село") в части Низинной (обе части, заодно и земли, вовсе не имеющие отношения к Карабаху, ныне оккупированы армянами и всё ещё не возвращены исконному владельцу - Азербайджану), существовало не один десяток лет и после того, как оно было присоединено к Российской империи.

У Хасая и Натаван вскоре родился сын, и назвали Мехти в честь хана Карабахского; впоследствии он прославится как поэт с псевдонимом "Вефа", или "Верный"; потом Мехти назвал своего сына в честь деда Хасаем, а Хасай... - так и передавались эти два имени из поколения в поколение - назвал сына Мехти, о чьём столетнем юбилее я и веду

По азербайджанским архивным данным я знал, что карабахская знать не одобряла брак дочери хана с царским генералом, к тому же кумыком, видя в этом знак почитания царского правления, и по этому поводу отпускались язвительные шутки, даже сочинялись пасквили, так что, в конце концов, брак их распался, и дети остались с отцом.

Натаван вторично вышла замуж за азербайджанца-поэта, и потому линия Хасай-хана как-то предалась забвению, а если и вспоминалась, то вскользь и невнятно, так что о том, что в Москве живёт правнук Натаван Мехти Хасаевич, а в Баку - правнучка Натаван Лейла-ханум Хасаевна, многие годы заведовавшая библиотекой консерватории в Баку, никто не ведал, пока я не взбудоражил и не всколыхнул азербайджанскую общественность, чем и горжусь, и тогда стали появляться статьи о нём, интервью с ним, он вошёл в биографические книжки и т. д.

А дело было так: в 1981-м году в Москве вышел мой роман "Фатальный Фатали", точнее, его вариант, сокращённый под серию "Пламенные революционеры" и названный "Неизбежность". И вдруг я получаю читательское письмо от незнакомого мне Мехти Уцмиева, и узнаю, что он вовсе не однофамилец, а самый что ни на есть правнук действующих в моём романе Натаван и генерала Хасая Уцмиева; письмо было довольно лестное для меня, но с серьёзным замечанием о том, что образ Хасая, нарисованный мной, не соответствует оригиналу (образ Хасая в последующих изданиях романа под влиянием бесед с Мехти Хасаевичем был существенно развит, уточнён и дополнен).

И вот - моя первая встреча с Мехти Хасаевичем, чей возраст тогда приближался к 80-ти.... Их было множество, этих встреч, вплоть до его смерти в 1993 году, почти в 90-летнем возрасте, и каждый раз меня, кавказца, будет потрясать особое кавказское гостеприимство этого дома, в котором царят чуткость и внимание к каждому, кто сюда приходит (естественно, что всё это - благодаря хозяйке, жене Мехти Хасаевича, кстати, бакинке, покойной Доре Самойловне, в девичестве - Гусман), широта воззрений, изысканнейший ритуал застолий, аристократизм духа, который - вот уж истинно княжеское происхождение! - не исчезает ни при какой социальной системе, какие бы времена не были, и питает гены последующих поколений.

Мне показываются фотографии, в том числе генерала Хасая, книги Натаван, изданные в начале века, архивные документы, и я вижу, как Мехти Хасаевич любуется арабской вязью письмен, а однажды стал нанизывать их, выводя, точнее, вычерчивая арабскими буквами свои имя и фамилию... - впоследствии он попросит, чтобы запечатлели их на могильной его плите именно в арабском написании. А вот и страницы книги Александра Дюма о его путешествии на Кавказ в 1859 году, где говорится о встрече в Баку с "татарским князем Хасаем Уцмиевым", тогда - полковником, его женой Хуршид Бану, "татарской княгиней, дочерью последнего карабахского хана", их детьми: "Девочка трёх или четырёх лет с удивлением смотрела на нас большими чёрными глазами... Мальчик пяти-шести лет, который, на всякий случай и по инстинкту, держался за рукоятку своего кинжала... Это настоящий кинжал, обоюдоострый, который мать-француженка никогда не оставила бы в руках своего ребёнка, а у матерей-татарок он считается первой детской игрушкой... Князь Хасай Уцмиев был мужчина лет тридцати пяти, красивый, важный, говорящий по-французски как истый парижанин, одетый в прекрасный чёрный костюм, шитый золотом, в грузинской остроконечной шапке; на боку висел кинжал с рукояткой из слоновой кости и в вызолоченных ножнах. Признаюсь, я содрогнулся, услышав это чистое и безукоризненное французское произношение..." (ещё бы: выпускник военной академии во Франции!).

Последние годы жизни Хасай-хана, прадеда Мехти Хасаевича, были окутаны туманом; говорилось, что он, обвинённый якобы в антицарском заговоре (этому факту, естественно, придавалась в советские годы революционная окраска), покончил жизнь самоубийством. А что и как было на самом деле - не знали ни я, ни Мехти Хасаевич. Я стал вести по его подсказке поиски хоть каких-либо сведений о жизни генерала Уцмиева и в результате - об этом долго рассказывать - оказался обладателем уникальных архивных материалов: фотокопии (ксероксов тогда не было) следственного дела Хасая Уцмиева, и все страницы написаны от руки трудно читаемым почерком, в расшифровке и даже элементарном прочтении которых существенную помощь мне оказал Мехти Хасаевич.

И нам открылись трагические подробности смерти генерала Хасая Уцмиева (эти материалы в сокращении вошли в последнее, четвёртое, издание моего романа "Фатальный Фатали", 1987, составив особый раздел "Кое-что из архива Ахундова, или Неосуществлённый замысел").

...Царское самодержавие после подавления длившегося четверть века (с 1834 по 1859) известного национально-освободительного движения горских народов под предводительством Шамиля против царского колониализма (это стало одной из главных сюжетных линий в моём романе) избрало, дабы обезопасить страну от подобных войн, так называемую переселенческую политику, что породило термин "мухаджирство", т.е. "эмигрантство". Суть этой политики, одним из разработчиков которой был небезызвестный Лорис-Меликов Михаил Тариелевич, сводилась к довольно простому способу выживания неугодных: искусственно создавались невыносимые условия для жизни непокорных инородцев путём выселения, к примеру, низинных в горы, а горцев - на низины, и тем возбуждалось недовольство, вынуждавшее их покинуть свои земли, и на этих территориях, естественно, селились собственные верноподданные. "Ах, вы не хотите жить в России? Ах, вы желаете переселиться к единоверцам туркам?! Что ж, скатертью дорога, чинить вам в этом помех не будем!.." - так примерно говорили недовольным и во исполнение этого обещания в организованном порядке сколачивали армии потенциальных бунтовщиков и отправляли их в Турцию по договорённости, разумеется, с Оттоманской империей.

Два таких переселенческих потока по поручению властей возглавил уважаемый на Кавказе человек - генерал Хасай Уцмиев. При этом власти справедливо полагали, что его не ослушаются в трудном переселении кавказцы, вынужденно покидающие свои земли, да и с турками он сумеет договориться, найдёт с ними общий язык.

Хасаю Уцмиеву, который честно служил империи, казалось, что он достойно - и дважды - справился с этим сложным заданием. Но... дело в том, что, предпринимая этот, т.с., исход-приход, каждая из империй - и Российская, и Оттоманская - преследовала свои корыстные цели, блюла собственные интересы, о которых Хасай Уцмиев, очевидно, знал лишь "от сих до сих", а суть их оставалась сокрытой от него.

Дело в том, что Россия не только пыталась избавиться от беспокойных племён, но и думала при этом, чтобы ими, как взрывчатым элементом, наполнить чрево враждебной страны, ослабив тем самым её, - ведь рано или поздно, полагала Россия, свободолюбивые горцы не стерпят гнёта турок, непременно поднимутся на борьбу, будут точить страну изнутри. Но Турция тоже, принимая недовольные Россией племена, думала не столько о спасении единоверных кавказцев, сколько о том, чтобы обезопаситься от нашествий с севера, и потому селила новопришельцев вдоль границы с тем, чтобы они первыми приняли русский удар на себя и в ожесточении сражались с ними, как львы.

И тут возникло нечто вроде недоверия к генералу Хасаю Уцмиеву, де, он заодно с единоверцами, коль скоро не смог противостоять коварству турок, как бы нарушил замысел российских властей с заселением горцами внутренних земель Турции. И генерал, столько лет, верно служивший царю, вдруг стал опальным. Это до глубины души оскорбило его, человека гордого и честного, он не стерпел обиду, и реакция Хасая Уцмиева на явную несправедливость была дерзкая и вызывающая: если мне здесь нет доверия - и я тоже переселяюсь в Турцию! Боже, какой переполох начался в царской канцелярии!.. Известный генерал - и в Турцию?! И посыпались одно за другим предложения: разжаловать! арестовать! выслать в Сибирь! объявить сумасшедшим! Но неизвестно, как на это отреагируют дагестанцы - и не они одни только!?.. Решили внешне не проявлять возмущения, а пока установить слежку, тянуть и обнадёживать, и под предлогом обсуждения деталей дела, а оно продолжалось более года с 1866-го, постараться изолировать генерала. И вот созрело решение: вывезти его в Воронеж "в сопровождении урядника 14-го конного полка Кубанского казачьего войска Максима Дементьева", о чём сообщалось в докладной записке Лорис-Меликову, и там: - по пути, поняв, что его обманывают - Хасай Уцмиев решил покончить жизнь и "выстрелил себе в лоб", о чём телеграфировали Лорис-Меликову из Ставрополя. Рана оказалась не смертельная, но болезнь, вызванная ею, привела к смерти: 29 апреля 1867 года из Тифлиса во Владикавказ пришла телеграмма, что "Воронежский Губернатор телеграфирует, что князь Хасай Уцмиев после продолжительной болезни умер 21 апреля".

Последние годы своей жизни Мехти Хасаевич был занят составлением родословной, она получилась довольно разветвлённая, точно большая географическая карта, и здесь можно было узреть ветвь, ведущую к шахским иранским родам, в частности, вычитать имя бабушки Мехти Хасаевича по материнской линии - принцессы Дильшад-ага Рзакули-Мирза кызы Каджар, выпускницы Смольного института, ставшей одной из фрейлин Марии Фёдоровны, жены Александра II. Родословную эту увидел и выпросил для Института литературы Академии наук Азербайджана известный наш учёный - ныне покойный Ариф Гаджиев.

Темой наших общений - помимо вышесказанного - были события, очевидцем которых уже был сам Мехти Хасаевич: первая мировая война, революция, гражданская война, Бакинская коммуна, независимые государства Закавказья, к которым он относился скептически, война из-за территорий между Арменией и Азербайджаном и Арменией и Грузией в 1919-1920 гг., победное шествие 11 Красной Армии по Закавказью, образование СССР, его распад... - весь тот клубок разноречивых событий, которые легли в основу моего исторического романа "Доктор N" о российско-кавказских отношениях в ХХ веке; выхода романа отдельной книгой Мехти Хасаевич не дождался, но он получил с благодарностью от меня журнальную публикацию романа с посвящением - "Князю Мехти Хасаевичу Уцмиеву".

Прочтя посвящение, Мехти Хасаевич, помню, поморщился: "Князь?! К чему это?" И добавил близко к тому, что написал впоследствии, как потом я узнал, в Баку - автору книги о поэтессе Натеван, подаренной ему: "Неуместно величание меня "князь" и "хан". Эти титулы приобретались признанием народа, и теперь, когда народ упразднил эти титулы, такие обращения возможны либо в шутку, либо в насмешку".

Размещено: 06.05.2007 | Просмотров: 5912 | Комментарии: 0

Комментарии на facebook

 

Комментарии

Пока комментариев нет.

Для комментирования на сайте следует авторизоваться.