Кумыкский мир

Культура, история, современность

«Анжи-наме» в истории кумыкской словесности

С ранних лет своего интереса к вопросам национальной культуры меня неизменно восхищали и продолжают восхищать два явления из ее истории.

Первое - это все, что связано с жизнью и творчеством Йырчы Казака.

Второе - "Анжи-наме" - легендарные сказания и песни о людях древнего города Анжи, которые воздействовали на мои представления об истории нашей словесности.

Чуть позже в сферу моих интересов попали Уллубий Буйнакский, Айбала Дадав, Нухай и Зайналабит Батырмурзаевы, Аманхор, Умму Камал и многие другие, составляющие нашу с Вами национальную гордость.

В меру своих возможностей, всем им я старался уделить достойное внимание в своих трудах, опубликованных в разное время отдельными книгами, и на страницах периодической печати.

Не в ущерб традиционной кумыкской скромности позволю себе сказать, что ничуть не жалею, что отдал много времени и сил для того, чтобы довести до широкого круга читателей то и другое и очень рад, что подобные труды, и не только мои, не пропали даром, а дали всходы острых вопросов и проблем нашего национального бытия, которыми обуреваема сегодня наиболее мыслящая часть кумыкской общественности.

А теперь обратим внимание на предмет нашего сегодняшнего семинара, как нам представляются роль и значение древнекумыкских сказаний об Анжи в истории нашей словесной культуры.

Прежде всего, несколько слов о том, что привело меня к "Анжи-наме"?

Первые записи сказаний относятся к студенческим годам - к концу 50-х, когда мы по заданию двух знаменитых преподавателей Даггосуниверситета - преподавателя кумыкского языка Абдулгамида Нухаевича Батырмурзаева и преподавателя устного народного творчества Александра Федоровича Назаревича - записывали все, что было связано с нашими родными селами, притом обязательно на родных языках.

Тогда еще были живы носители разнообразных песен и сказаний о Хазарах и Хазарии, об Анжи...

Это целое поколение людей нашего села: Вагабов Телакай, Ихласов Бадюрюв, Солтанова Ханза, Кадиев Пайзулла, Вагабов Шарав, Адилов Гапис, Акаев Тулпархан, Гебеков Гебек, Дадаев Шапи, Алиев Магомед-Салих и другие.

Навсегда остались в моей памяти два вечера, проведенных у нас дома гостем из села Алходжакент Каякентского района, однополчанином моего отца Азизовым Абдулгалимом, под собственный аккомпанемент на агач-комузе исполнявшим кумыкские древние песни, как он убеждал, на "Хазарские мелодии".

Вообще, в то время в нашем селе хазарство бытовало, если можно так выразиться, в живых, в повседневно звучащих понятиях:

  • "Къумукъланы хазар заманы",
  • "Дагьыстанны хазар заманы",
  • "Хазар кюйлер",
  • "Хазар йырлар",
  • "Хазар хазнасы",
  • "Хазар китаплар",
  • "Хазар экмек",
  • "Хазар гьалива",
  • "Хазар тон",
  • "Хазар бичим",
  • "Хазар тигим",
  • "Хазар къабалай",
  • "Хазар окъ - мажар окъ",
  • "Хазар ташлар",
  • "Хазар язывлар",
  • "Хазар тюрклер",
  • "Хазар тёбелер",
  • "Хазар пачалар",
  • "Хазар денгиз" и другие.

И тогда же можно было наблюдать, как в речи отдельных лиц путались два понятия "Къажар" и "Хазар", но об этом в другой раз...

Затем пошли годы учебы в московской аспирантуре, неожиданная и радостная встреча с книгой М.И. Артамонова "История хазар" (Л. 1962) и с "Анжи-наме" Кадырмурзы из Кяхулая, затем уже работа по осмыслению собранного, увиденного, услышанного...

Первую свою публикацию об "Анжи-наме" я предложил кумыкской газете "Ленин ёлу" в 1964 году, спустя 10 лет - в альманах "Дослукъ". Затем материалы и слово об "Анжи-наме" вошли в разного рода издания: учебники, сборники, хрестоматии. Таким образом, постепенно и поэтапно этот благодатный материал стал предметом пристального внимания ученых, главным образом, филологов и историков.

Тем не менее, мы и сегодня не можем сказать, что "Анжи-наме" и все, что связано с ним, достойно оценены и правильно поняты. Я думаю, что наш сегодняшний семинар станет мобилизующей силой и напоминанием о том, что уже настала пора вернуться к этому вопросу с учетом многих реалий нашего современного национального миробытия.

А что касается моего понимания смысла и значения этого произведения, то его в свое время я изложил в книге "Асрулар сезе гелген асыл сёз" ("Сокровенное слово, испытанное веками").

Не повторяя того, что уже сказано в указанной работе, хотелось бы сегодня остановиться на некоторых важнейших моментах рассматриваемого произведения, которые, на мой взгляд, представляют исключительный интерес не только с точки зрения нашего национального прошлого, настоящего, но и грядущего будущего. Ибо я считаю, что "Анжи-наме" в истории нашей словесности совершенно неповторимая великая и даже гениальная вещь.

Его гениальность и величие я вижу в самобытном первородном характере и непридуманности идейно-художественного содержания и в многообразном отражении в нем той общественно-политической ситуации в жизни нашего народа, когда наши перво-предки, столетия отстаивая свое понимание мира, вступили в яростные схватки с войсками арабских халифов, силой оружия насаждавших в завоеванных ими землях мусульманство.

С самого начала отмечу, что в истории кумыкской литературы чисто внешне, тематически и по некоторым идейным подходам обнаруживается родство "Анжи-наме" с книгой другого кумыка Мухаммеда Аваби Эндирави "Дербенд-наме".

Мухаммед Аваби в своей книге апологизирует свое изложение о победоносном ходе распространения ислама в Дагестане, установлении местной государственности под патронажем арабских военачальников или же местных князей, подпавших под влияние ислама. Фактически все хазарское, конечно, в силу диктата исламской идеологии подано в "Дербенд-наме" как чужеродное, число кяфирское явление.

Одновременно в начальных главах своей книги Аваби отдает определенную дань доисламской древности Дагестана в связи с событиями из истории ирано-хазарских взаимоотношений. Думаю, это сделано было для того, чтобы не раздражать чувства кумыкских шаухалов, которые к этому времени находились в тесных родственных и политических связях с семейством иранских шахов. В книге "Анжи-наме" подобные мотивы почти не дают о себе знать, если они и встречаются, то приглушенно, не так явно, как это делается в "Дербенд-наме".

Чтобы лучше понять своеобразие "Анжи-наме", считаю необходимым обратить ваше внимание еще на одну его особенность. Если в основу повествования Аваби положены многофакторность и событийный ход явлений, местами они расчерчены как бы по дням, месяцам и годам, то в книге "Анжи-наме" все обставлено по-иному. События происходят в территориально ограниченных пределах. Автор все свое внимание уделяет одному эпизоду войны; его главным образом интересует город Анжи как опора всего народа и судьба его обитателей. У Кадырмурзы отходит на второй план тема хазар, даже мусульманства и кяфиризма.

Это могло случиться по двум причинам: во-первых, в представлении автора хазары и все, что связано с ними, не воспринималось как чужеродное, а было как свое, кровное - родное, иначе говоря, для него не было необходимости отделять кумыков от хазар, хазар от кумыков, как неотделимое частное от общего единого. Во-вторых, он с самого начала своей книги руководствовался чисто народными, почвенническими доминантами. На другое ему, по всей вероятности, помимо прочих причин, не оставляли никакого шанса широко бытующие среди его современников древние сказания, поверья, легенды, народные песни и другие традиции местного фольклора, к которым обращался Кадырмурза.

В свое время я как-то пытался разобраться в вопросах: к какой форме искусства слова прибегал автор при создании своей книги, как можно назвать жанр его повествования? Можно ли считаться с тем, что отдельные мотивы книги Кадырмурзы обнаруживают сходство с некоторыми мотивами старинных кумыкских песен, легенд - такими, например, как "Песня о Карткожаке и Максуман", со сказаниями общетюркского эпоса "Китаб - Дедем Коркуд", нартскими повествованиями осетин и других народов Кавказа. Но "Анжи-наме" в основных своих жанровых контурах ни то, не другое: хроника - не хроника, эпос - не эпос, в обычном смысле этого слова историческое повествование - не повествование и в то же время своеобразное, чисто кумыкское фольклорно-литературное явление, выросшее на базе тех традиций словесного искусства, идейно-художественные основы которых сформировались в течение многих веков, даже тысячелетий, в эпоху неделимого суперэтнического состояния тюркских народов.

Поэтому, как мне представляется, нам в этом мало чем поможет старый понятийный аппарат в его приложении к мифам, древним поверьям, даже к тенгризму, если не сумеем разобраться в глубокой философской сущности тюркского суперэтнизма, особенно в тех его идеологических и прочих доминантах, которые обеспечивали этому мировому явлению столь долгое существование, вдохновляя создание его носителями всемирно известных крупных имперских государственных образований.

Вполне может быть кому-то покажется, не слишком ли мы перегибаем палку, имея в виду вышесказанное о книге "Анжи-наме", тем более о ее идейно-художественных особенностях. Я уверен, не перегибаем, а наоборот, мы долго страдали от ограниченности и узости своих воззрений. За последнее десятилетие наука настолько далеко шагнула вперед, обрела такой масштаб, я имею в виду в частности результаты исследований профессора Калсына Кадыраджиева, Мурада Аджиева и содержание некоторых докладов, прозвучавших ранее на семинарах КНКО А. Аджиева, Н. Ольмесова, Г.-Р. Гусейнова и других. Нам нужно смело идти в этом направлении и дальше, не стыдиться того, что мы по своей истории и культуре - неотъемлемая часть как тюркского мира, так и Кавказа.

Возникает вопрос: осуществим ли подобный подход к "Анжи-наме"?

При этом совершенно неважно, осознавал ли автор "Анжи-наме" это или не осознавал. Важно другое - он любил свой народ, верил ему, был честен по отношению к его историческому миропониманию. Если мы подойдем к его книге сегодня иначе, тотчас же окажемся в омуте традиционализма, просто превратим его книгу в инструмент игры по чужим правилам, не поймем глубоко народную суть сотворенного им. Образно говоря, мы по-прежнему будем распрягающей нацией тогда, когда нужно запрягать, именно потому так долго блуждающей по чужим закоулкам, все более отчуждаясь от своего истинно-национального пути развития. Я понимаю неординарность данного умозаключения и для себя, читательской аудитории, но считаю его совершенно неизбежным для того, чтобы читатели спокойно воспринимали то, что я еще хочу сказать об особенностях "Анжи-наме".

Для этого нам придется прибегнуть к неизбежному, на мой взгляд, сравнениям соответствующего материала из "Дербенд-наме" и "Анжи-наме". Давайте обратим внимание на то, что и кто наиболее персонифицирован в том и другом произведении?

В этом смысле более или менее конкретно названа в "Дербенд-наме" (по титулам, по именам) сторона завоевателей, в книге Кадырмурзы все поменялось местами - персонифицированы не только героические личности из народа, как глава города Карткожак, его сыновья Айбек и Темиш, но и дружественные им народы, даже верховный бог Тенгири, отдельные князья, как символы своих племен. В книге поименно упомянуты почти все объекты священного почитания: святилища, камни, рощи, птицы, местности, целые города и страны.

В этом смысле каждая малая деталь в сказании в равной степени "работает" на главную идею - выдержать испытание, которое наслал им Тенгири и победить зловещих врагов. Почти всех участников этого жестокого противостояния мы застаем в момент его наивысшего трагического развития. Враг в городе, часть населения покидает его и тем самым отчасти находит спасение, но многие становятся жертвой врагов. Анжинцам грозит смертельная опасность, не поспевают на помощь им ни близкие, ни дальние дружественные общины и народы, что удивительно, от них отвернется, как видно, и главная их прежде надежда - Тенгири. Хотя в книге не содержится прямого указания на причины такого отношения Тенгири, все же в развитии сюжетных линий повествования немало того, что нам сегодня дает повод докладывать об этом.

С одной стороны, сказано буквально следующее - Айкыз, обладающая даром предвидения, знала, что им не дождаться благосклонности Тенгири.

С другой, мы видим в книге неоднократные обращения к Тенгири. Например, в призывном письме анжинцев сказано:

Ат туягъы дюнья бюркеп чанг гелген,
Камарини топуракъгъа дёндюрмей къойман деп,
Тенгирибиз къанын ичмей къойман деп,
Билдиригиз Гюржюдеги Исакъгъа,
Не къыйынлар гелип тура бу якъгъа!

В другом месте Айкыз обращается с мольбой к Тенгири быть опорой народа, оповестить друзей анжинцев о горе, постигшем главу города Абия - Карткожака по причине того, что его сын Темиш изменил своим людям, отвернулся от Камари.

Считаю, эти стихи, это поэтическое проклятие Айкыз в адрес Темиша по силе своего колокольного звучания, всеохватности человеческого потрясения, воплощенного в нем, достойны любого великого произведения мирового искусства:

Гёк булутлар чачыратып, Тенгири,
Гёк денгизни гьалек этсенг не бола!
Ягъаланы ялгъап алгъан йырыкълар,
Оланы чайкъалытсанг - не бола.
Алтынчы Артлан тавда гёк орман,
Артылып огъар етсенг - не бола!
Орманлагъа гьасирет жан Авамчы,
Бу хабарны огъар элтсенг - не бола?!
Хомуролда агь урагъан увакъ яш,
Олагъа таяв болсанг - не бола!
Абийиме ярыкъ дюнья къарангы,
Темиши Камариге арт берип,
Къудратынг уллу сени, Тенгири,
Тегинлейин алгъыр жанын Темишни,
Дёрт бюкленип, ер ялагъан Абийимни агьы учун!

В силу своей жанровой специфики в "Дербенд-наме" в прямом смысле нет героя, есть события и люди, индуцировавшие их. "Анжи-наме" построено в ином ключе. Все идейно-художественные нити сказаний и песен, всего повествования тянутся главным образом к Айкыз. Она центральная фигура в произведении. Несмотря на это, мы здесь ощущаем образы Карткожака, Айбека, врагов, населения города. Активно задействованы здесь герои древних поверий: нарты, дивы, море, горы, долины.

Произведение завершается гибелью всех главных действующих лиц: Карткожака, Айбека, Темиша, Айкыз. Город пал, разорен; враг торжествует, вместе с ним "неразумный" изменник Темиш. Он торжествует в душе, думает, что достиг желанного и, наконец, с помощью захватчиков сможет жениться на Айкыз и станет главой города.

Вспомним, что Айкыз обращалась с мольбой к Тенгири жестоко покарать Темиша за то, что он не только отвернулся от священного камня Камари, но и за страдания, которые он принес своему отцу. Бог откликнулся на её пробу, и при попытке Темиш сблизиться с ней, она, обхватив ненавистника, кинулась с самой высокой башни крепости. Таков финал произведения. Айкыз своей смертью отстояла то, за что воевала.

Здесь, конечно, можно было бы прибегнуть к приему старого литературоведения, поставить точку и успокоить себя словами: бывают в истории поражения, равные победе. Но тут, как мне кажется больше подходит одна парадоксальная мысль великого историка Л. Гумилева, высказанная им в связи с событиями из жизни тюркских народов древности. Он сказал, что "Их сгубили не поражения, а победы". Но все же я думаю, вопрос должен ставиться в несколько ином порядке. В каком? Постараюсь объяснить.

Не трудно заметить, что в данных сказаниях ни разу не упоминаются ни хазары, ни тем более кумыки, ни даже народы в современном понимании. Или это для людей того времени было настолько привычно, что в этом не было особой необходимости. Анжинец - это значит хазарин, или из рода куманов, или кумыков. Как видно из сказания об Анжи, данное общество находится в суперэтническом состоянии. Об этом свидетельствует хотя бы то, что население Анжи в своей беде не получает своевременной поддержки ни с чьей стороны.

Так ли было в истории?

В этом нужно разобраться. Но объяснить поражение анжинцев одной изменой Темиша даже по законам художественного жанра мало достоверно? Значит причина свершившегося в чем-то другом, большом и значительном? Содержит ли произведение такое, что может натолкнуть на мысль об этом?

Да, содержит. Разве не говорится в сказании о том, что между анжинцами и верховным богом нет прежнего единства? Разве не явно звучит в произведении, что он недоволен этим народом, даже разгневан на него?!

В произведении немало эпизодов, говорящих о том, что, когда силы природы и воплощающие их Авамчы и нарты, пробиваясь через неимоверные трудности спешат к анжинцам, препятствия на их пути создает сам Тенгири. Мало того, когда Авамчы и Алав вместе с нартами одолевает дивов, не дивам ли помогает Тенгири? Но анжинцы сохраняют веру в Тенгири и всем своим святыням, традиционно связанным с ним и в то же время соподчиненным ему. Примеров тому в произведении немало.

Тогда я спрашиваю: что это за инобытие в сказаниях об Анжи? Или здесь какое-то неожиданное потрясение в былой незыблемости жизни тюрок. Что её пошатнуло? Вот в чём вопрос вопросов, если мы хотим верного понимания "Анжи-наме", хотим двигаться изнутри ее от его фактуры, а не извне, чтобы облегчить себе задачу в осмыслении подлинного национального своеобразия культуры и первоистоков ее развития.

Вернемся к мысли об инобытии. Если в произведение вкралось инобытие и даже повлияло на все его содержание, то причину случившегося надо искать не где-нибудь, а в недрах этого сообщества. Раз так, возникает мысль: анжинцев, вместе с ними и суперэтническое сообщество поражение постигло гораздо раньше тех событий, которые отражены в рассматриваемой книге. По всей вероятности, в недрах тюркского суперэтноса, в данном случае Хазарского, сложились такие обстоятельства, что пошатнулась всеохватная вера в Тенгристскую философию с ее неизменно равносильным и равнозначным целостным охватом окружающего мира в художественно-творческом отношении свойственными ей эпигенетическими традициями, характерными ей особенностями при любом новообразовании сохранять силу того, что было прежде. Поэтому заметим, в сказаниях об Анжи нет ни одного сравнения, ни одного случая употребления, необходимого в подобных случаях слова "йимик", здесь нет мелочей, здесь нет второстепенного. Казалось бы, используется в традиционном смысле обращение к Тенгири: взволновать море, высоко до скальных берегов поднять его волны. Здесь не просто художественный приём, не просто средство выражения состояния душевного мира анжинцев, а равносильная, самодостаточная сущность неделимого целостного восприятия ими миропорядка, предмета их глубокой веры, в это нечто, которое больше, чем обычная мифология.

Когда все в мире воспринимается именно так, я бы сказал, глобально коранически, когда начало бытия и его далекие последствия ставятся рядом, впритык друг другу, коранически всеобъемлющие подходы свободно допускают, что характерно, эпигенезу в искусстве. Иначе говоря, сколько хочешь наслоений, напластований, но согласованных с основной концепцией произведения без допущения инакомыслия. Поэтому в подобных творениях дают о себе знать самые древние пласты сознания людей. И не удивительно, что в "Анжи-наме" рядом с глубоким почитанием Тенгири, его имени, сохраняется святая память о священных силах природы, о первобогах и других чудодейственных явлениях природы. Все это в традициях эпигенетического искусства, что было родственным явлением для тенгрианства.

Даже самый беглый взгляд на предмет нашего анализа позволяет отметить: в сказаниях об Анжи видится самый старинный генетически возводимый к периоду киммерийско-савроматского суперэтнического состояния пласт сознания кумыков. Об этом свидетельствует культ камня, святыни Камари, здесь же культ первобогов Авамчы и Алава, затем превращенных в друзей нартов, здесь же всемогущий Тенгири, преображенный во всеобщую трансконтинентальную мессию. Здесь же пласт древнейшего эпоса "Эренлер", нечто среднее между киммерийско-савроматским эпосом и близкое к огузскому эпосу, затем, на мой взгляд, генерированное в героический эпос кумыков - под названием "Къазакъ йырлар" - казацкие песни ... и т.д.. Это то, на что наталкивает нас материал "Анжи-наме", в чем ученым необходимо разобраться поглубже.

Хочу отметить, что в суперэтнизме тюрок не воспринимался иной подход к миру, иная философия кроме тенгристской. Иные представления отторгались, либо не принималось иное мироустройство, а раз так, то и иное умонастроение и мироощущение. Это и понятно, потому что иначе терялась суперэтническая общность национального бытия, мощь суперэтнического менталитета, того своеобразного мессианизма в Мире как образа их (тюрок) жизни, носителями которого они были. Ибо, по их представлениям, без этого, без Тенгири, народ переставал быть богоносцем, сознавать свою историческую роль в мире. Потому в искусстве тех времен богоданность сознавалась людьми как их гордая самобытность, самоценность.

Без всего этого терялось чувство собственной целостности, целостности всего мироздания, терялось ощущение собственного пути...

Вот на какие размышления толкает меня материал "Анжи-наме", который воспринимается мною, с одной стороны, как предостережение от когда-то случившегося крушения в мироощущении нашего народа, с другой - хочу закончить свой доклад следующим заключением.

Гегель сказал, что "искусство - единственный орган, с помощью которого абстрактное, неясное внутри себя может подняться до сознания". Мне кажется, что "Анжи-наме" в культуре нашего народа именно тот самый счастливый случай.

"Анжи-наме" завершается поражением анжинцев в неравной борьбе, но это было не просто военное столкновение, а столкновение двух концепций, представлений о мире, если хотите, цивилизаций.

Как вы знаете из истории, иногда победа ослабляет народ, поражение пробуждает в нем новые силы.

Да будет так.

Резюме

  1. "Анжи-наме" представляется нам как своеобразный вулканический выброс из-под пластов традиций художественного творчества периода суперэтнического состояния кумыков.
  2. В художественном отношении сказание об Анжи отличается свойствами эпигенетического искусства, т.е. трансвременной, трансконтинентальной равноценностью всех составляющих его компонентов и деталей, что было характерно для целостного тенгристского восприятия окружающего мира.
  3. Все вышесказанное позволяет поставить вопрос о необходимости нового, нетрадиционного подхода к осмыслению национально-самобытного характера этого замечательного памятника словесной культуры нашего народа.

Литература

  1. Алиев С.М-С, Акаев М-Гь.Д. Революциядан алдагъы къумукъ адабият. Махачкала, 1980
  2. Алиев С. М-С. Бырынгъы Анжини гьакъындагъы хабарлар // Дослукъ, 1974. № 3.
  3. Аджиев А. Дальние дороги песни. Махачкала, 1977.
  4. Алиев С.М-С. Зарождение и развитие кумыкской литературы. Махачкала, 1987.
  5. Алиев С.М-С. Орта асрулардагъы къумукъ адабият. Махачкала, 1987.
  6. Алиев С.М-С. Асрулар сезе гелген асыл сёз. Махачкала, 1991.
  7. Алиев К. М.-С. Таргу-наме. Лексикон. Махачкала, 2001.
  8. Алиев К. М.-С. Анжи // "КНКО:Вести". 2000. Вып. 4. С. 36.
  9. Мухаммед Аваби Акташи. Дербенд-наме. Махачкала, 1992.
  10. Магомедов Р. М. Дагестан: Исторические этюды. Махачкала, 2001.

Другие материалы семинара:


Опубликовано: КНКО: Вести. Вып. № 8-10, 2002-2003, Махачкала.

Размещено: 03.08.2007 | Просмотров: 4653 | Комментарии: 0

Комментарии на facebook

 

Комментарии

Пока комментариев нет.

Для комментирования на сайте следует авторизоваться.