Кумыкский мир

Культура, история, современность

Традиции народовластия и межсословные взаимоотношения у кумыков

В советской историографии долгие десятилетия было принято противопоставлять независимость жителей вольных обществ мнимой покорности живших при аристократическом строе кумыков. К сожалению, и ныне есть немало авторов, склонных преувеличивать степень зависимости населения от власть имущих и тем самым переносящих в прошлое реалии современности.

При этом обходится молчанием тот факт, что подавляющее большинство равнинного населения относилось к сословию свободных в личном и земельном отношении - граждан, известных под именем узденей. Слово уздень (кумык. "оьзден") буквально значит "от себя", в форме уздень оно попало и в русский язык. Как обозначение свободного жителя это слово также заимствовано большинством языков Северного Кавказа.

В свою очередь, форму правления в кумыкских княжествах правильнее всего отнести не к деспотии, а к разновидности сословно-представительной монархии. В этом можно легко убедиться, если вспомнить об избираемости шаухалов, а не прямой династической передачи престола от отца к сыну. К тому же власть шаухалов была ограничена такими представительными органами, как съезды князей и совет при шаухале ("гёренюш"). Судя по источникам, влияние узденей на государственные дела было очень велико. В 1615 г они запретили шаухалу Адиль-Герею, сыну Сурхая, участвовать с войском в походе шаха Абаса на Кахетию, а в 1635 г заставили Эльдара и Солтан-Мута прекратить междоусобицы и начать переговоры. Это позволяет предполагать существование также некоего подобия народного собрания, древнерусского "вече". Однако это пока только мои догадки, но обратимся же к фактам.

Девлет-Мурза Шейх-Али еще в 1847 г свидетельствовал: "У кумыков, как и в Чечне, всякий мог с достоинством поддержать свои права, кто имел много родственников, которые бы за него в случае нужды заступились. На Кавказе нет такого народа, который бы при подобных внутренних разделениях на разряды (сословия) был напитан вообще столько свободным духом, сколько кумыки; у них нет слепого послушания младших по разрядам (сословиям) к старшим, особенно если заметят повелительный тон последних в делах общественных; кроме холопов, всякий может подавать свой голос". В подтверждение своих слов Шейх-Али указывает на силу и влияние чагаров, способных противостоять самовластию аристократов и нередко имевших решающий голос в тех или иных межкняжеских усобицах. "Опасно было убить чагара, ибо убийцу весь класс их преследовал. В Андрееве, Аксае, Костеке, Тарках, Брагунах и вообще, где есть чагары, убийца был небезопасен; везде за ним невидимо следили чагары". Даже аристократы сала-уздени искали дружбы чагаров и соединялись с ними "присяжным братством".

Даже рабы никогда не рассматривались в общественном мнении как "говорящая скотина", как это обстояло с крепостными в центральных губерниях России. Тот же Шейх-Али объясняет это так: "К рабам (в основном обращенным в рабство христианам Закавказья) относились как к младшим членам семьи. Им даже разрешалось промышлять на себя. Примеры телесного наказания рабов были очень редки, да и то наказывать должен был собственноручно сам хозяин. В противном случае такое наказание даже раба рассматривалось как возмутительная несправедливость, а наказывать узденей палкой было строжайше запрещено адатами". Чуть ниже всё тот же автор писал: "Уздень мог сердиться на князя и не ходить в его дом до тех пор, пока последний не вникнет в сущность его неудовольствия и не привяжет к себе новою милостью. Вообще князья более ласками, нежели угрозами и строгостью, поддерживали порядок в народе, оттого у кумыков, более чем где-либо, во всей силе развита национальная гордость; тщеславие, настойчивые в самом ничтожном деле, они слишком разборчивы в тоне оказываемого им приёма, и будучи честолюбивы, с утра до вечера готовы простоять в кунакской князя или в присутствии начальника, лишь бы только одно слово от себя ввернуть в общий разговор старших". Для сравнения, в России, вплоть до указа Екатерины II о пожаловании вольностей дворянству, по малейшему царскому капризу даже самых родовитых дворян могли наказать плетью или розгами.

Основой самоорганизации узденей являлась община ("джамият"), оберегавшая личную свободу и поземельные права своих членов. В связи с этим большой интерес представляет сохранившийся текст старинной хроники "Тарихи Какашура", которая представляет собой юридический документ, рассказывающий о размежевании земель между 12 старшинами какашуринской общины, с одной стороны, и князьями, с другой. Подобное размежевание было обыкновенным явлением в XVI-ХVII вв., когда по мере ослабления единой централизованной силы Тарковского шаухальства и увеличения численности княжеских отпрысков, общинные земли, являвшиеся прежде опорой шаухальской экономики, подвергались постепенному захвату мелкими феодалами и превращению в собственные вотчины. Чтобы хоть как-то сдерживать напор этих феодалов (биев), сельские общины сами предлагали им звание и права третейских судей или военных предводителей, в "Тарихи Какашура" их называют - "башчи" ("предводитель"), но не позволяли им посягать на общинные земли. Именно в таком качестве были призваны в Какашуру, неназванный по имени, князь из рода некоего Султан-Махмуда и другой князь - Али-Султан. Любопытно и различие их судеб. Безымянный князь со временем "ушёл" (возможно, не без давления со стороны общины) из села. Зато третий "башчи" - Али-Султан - не только не "ушёл", но и добился того, чтобы ему разрешили передать в подарок его зятю часть сельских земель, что свидетельствует о явном усилении власти "башчи" в селении.

Схожее предание донесли до сословно-поземельной комиссии 1860-х гг аксаевские жители Арслан-Аджи Ахматов, Шахман Казанов и Хизри Адум Чопанов. В нём так говорится о приглашении Алибека в Аксай: "За несколько лет до прибытия Алибека в Аксай земли, занимаемые деревней, были разделены между свободными людьми. По прибытию Алибека, жители отделили ему от себя часть земли, удобной для хлебопашества и покосов, и, видя недостаточное его состояние, состоящее из одного холопа Сабана и холопки Тамары и одной пёстрой коровы, дозволили ему пользоваться штрафными деньгами, налагаемыми по народному обычаю на виновных за разные преступления". (См.: А. С. Акбиев. Кумыки: вторая половина XVII - первая половина XVIII вв. Махачкала 1998. стр. 51-52).

В Кумыкии, как и на Кавказе в целом, не существовало отдельного княжеского суда, он производился узденями. М.М. Ковалевский писал: "Сала-уздени - ближайшие товарищи князя во время войны и его судебные помощники во время мира. Как таковые они заседают в "мехкеме" (народном суде). Подобного судебного заседателя называли "теречи"". Пользовавшихся уважением за свой ум и опыт узденей избирали в "Суд старейшин", имевший название "къартланы тёреси". О том, как совмещались адаты и шариат в судопроизводстве, можно судить по письму эндиреевского кадия Ахмата и старшины Умаша на имя кизлярского коменданта Н. А. Потапова (февр. 1764). Оно гласит: "Податель сего нашего листа Худайнат, будучи в Оразкале, обменял свою лошадь на другую лошадь у казака по имени Андрей сын Осташки. Опознав ту лошадь, обменную у казака по имени Андрей, её отобрал еврей (джухут), житель селения Эндирей. Согласно суду (тёре) сельских старшин (картлар), ныне уведомляем: пусть он (Худайнат) возвращает лошадь, взятую у того казака, так как лошадь оказалась приобретённой нечестным путём (харам)" (Цит. по: Г. М.-Р. Оразаев. Тюркоязычная деловая переписка на Северном Кавказе XVII-XIX вв. Махачкала, 2007. С. 133). Как видно из документа, сначала решение принял суд старейшин, а затем его своим письмом признал правильным с точки зрения шариата и кадий Ахмат. При этом национальная и религиозная принадлежность пострадавшего (еврея) и преступника (казака) для старейшин и кадия не имели значения. Осуществляемая христианином несправедливость в отношении еврея, особенно если он в глазах мусульманской общины являлся её "зимием" (покровительствуемым), тоже считалась "харамом".

Существование узденьского суда "къартланы тёреси" свидетельствует об отделении суда от княжеской администрации. Для сравнения, в России отдельные независимые суды были созданы только по судебной реформе 1864 г. Яркий пример независимости кумыкского суда является отказ джамията селения Эрпели выдать на расправу шаухалу Махти члена этого джамията, убившего старшего из сыновей шаухала. Последнему пришлось согласиться с мнением суда старейшин, оправдавшего поступок эрпелинца.

А.И. Ахвердов в 1804 г так охарактеризовал взаимосвязь сала-узденей и князей Засулакской Кумыкии: "Владельцы их без согласия подвластных своих узденей, т.е. дворян, никакого дела предпринять не могут, и чаще бывает, что они должны соглашаться на мнение узденей, нежели уздени на владельческие предложения". Не уздени стремились заискивать перед феодалами, а напротив, сами беки (бийи) старались заручиться поддержкой и дружбой возможно большего количества своих подданных. Одной из форм сближения между классами был институт аталычества. Желая приблизить и привязать к себе кого-либо из уважаемых в народе людей, а также одновременно дать сыновьям строгое воспитание, князья отдавали их в семьи к этим людям. Воспитателей княжеских детей называли аталыками. Нередко дети аталыка, вместе с которыми вырос молодой княжич, потом всю жизнь были ему ближе родных братьев и сестёр, выросших отдельно от него. Благодаря этому сословная элита находилась в неразрывной связи с собственным народом.

Наиболее ярко стремление феодалов заслужить любовь народа и сблизиться с ним можно было наблюдать в Кайтаге, правители которого - уцмии - возили своих детей в грудном возрасте по семьям уважаемых узденей, где им давали прикоснуться к груди матери бывших здесь детей, после чего те автоматически становились навечно "эмчеками" (молочными братьями) наследника престола Особенно важным считали уцмии породниться с аристократами (уллу-узденями) сел. Башлы - главного экономического центра уцмийства, имеющего сильные республиканские традиции. В переписке царских генералов Хатунцева и Ртищева Башлы названо "вольной республикой", управляемой старшинами. Согласно сведениям уроженки этого села этнографа С.Ш. Гаджиевой, старшин (их называли "къартлар") было 6 (по числу), помимо них в управлении городом-республикой участвовал "жамаат жыйын" ("собрание общины"), в него входили все совершеннолетние мужчины. Население Башлы было неподсудно уцмию и вся судебная власть сосредотачивалась в руках суда ("тёре"), состоявшем из 6 къартов и 1 кадия.

Привилегии башлынцев проистекали как из их экономического преимущества их равнинных земель и географического положения перед более мелкими сёлами Кайтага так и из положений "Акта о переселении уцмиев в Башлы".

В этом документе, составленном согласно данным официальной науки в XVI в., а по моему личному предположению, веком раньше, говорилось о передаче башлынцами в удел уцмия "нижней части равнины" (территории Теркеме - ?) и доходов со штрафных сумм. То есть между населением и феодалом был заключён договор наподобие более поздних аксайского и какашуринского документов (смотрите выше). Большинство уцмиев понимало цену полученных ими из рук башлынцев даров и потому не вмешивалось во внутреннюю жизнь сельчан и не посягало на их общинные ("джамиятские") земли. Показательно единообразие социально-экономических процессов на юге и севере Кумыкии.

Естественно, что, опираясь лишь на сумму со штрафов и доходы с небольших земельных пожалований ("мюльков"), князья были вынуждены считаться с самостоятельностью общины. Начало постепенного укрепления феодального землевладения в равнинном Дагестане сын Гасана Алкадари, экономист и историк Али Гасанов, связывал с влиянием османского права. По его свидетельству, турецкий наместник в Ширване Лала-Мустафа в 1578 г вручил дагестанским правителям фирманы (грамоты) османского халифа (турецкого султана), в которых подчёркивались их владельческие права как вассалов халифата (См. Рук. фонд ИИАЭ ДНЦ РАН Ф. 3. Оп. 3. Д. №18). Теперь в собственных глазах феодалы перестали быть лишь первыми среди равных и получали безусловные прерогативы в землепользовании в сравнении с их подданными, ведь халиф даровал фирманы именно им, а не общине. Последующие двести лет они с переменным успехом пытались убедить узденей-общинников в легитимности собственных претензий на их земли и взимание повинностей с узденей за пользование якобы уже княжеской землёй. Однако они добились совершенно противоположных результатов, скомпрометировав себя необоснованными притязаниями, и вызвали целый ряд антифеодальных выступлений первой половины XIX в., жестоко подавленных занявшей Кумыкскую равнину царской армией.

Почётный аксаевский житель Арслан-Аджи Ахматов в 1860-х гг. так осветил сословно-поземельной комиссии процесс отмирания традиционного миропорядка: "До появления русского владычества князья не имели большого влияния, и народ был сильнее князей, но они склоняли на свою сторону узденей, кадиев, имевших влияние в народе, и с помощью них стали самопроизвольно действовать в делах общественных и шариятных и притеснять народ, а тех людей, которые отстаивали права свои, они оговаривали перед русскими, выставляя неблагонадёжными и изменниками, чем устрашили народ и заставили его повиноваться себе".

Нечто подобное Дж. Коркмасов и П.И. Ковалёв писали в своей совместной работе "Дагестан в 1905 г.": "До вторжения русских в Дагестан старый дагестанский феодализм был крайне примитивен. Ханы и их агенты не были собственникам земли и не могли ограничить личную свободу крестьян, сохранявших в своих руках оружие. Являясь более административно, чем экономически господствующим сословием, ханы и их агенты почти не вели хозяйства, а если и вели, то весьма незначительных размеров натурально-потребительского характера".

Лишь внешний силовой фактор в виде расквартированных российских войск и выплачиваемое князьям существенное денежное жалование (своеобразные дотации) из имперской казны позволили им к середине XIX в. не опасаться народной мести и почти полностью ликвидировать самостоятельность сельских общин. Некоторые наиболее одиозные прислужники царской администрации, как например князь Мусса Хасаев, по свидетельству Маная Алибекова, даже пытались закрепостить узденей и торговать ими, как это делали русские князья со своими узденями. В ответ на подобные "модные поветрия" с севера аксайцы примкнули к повстанческому движению Амалат-Бека и Бейбулату Таймиеву. Печальный итог этих событий хорошо известен - герзельская бойня 1825 г. Победа князей над своеволием узденьства явилась их собственной "пирровой победой".

Следующей жертвой развития социально-политических процессов стали они сами, лишенные в 1860-е годы царской администрацией всякой власти. Князья в своём большинстве не осознавали той истины, что в глазах российских властей вся их ценность проистекала не из их громких имён или даже воинских заслуг, а, прежде всего, из их влияния на народ. Разрушив общину и тем самым утратив возможность опираться на организованную поддержку народной массы, они уже были не нужны царской администрации. Как свидетельствует дальнейшая история, произошедший на рубеже XVIII-XIX вв. разрыв прежних союзнических отношений между общинным узденством и аристократической элитой дорого обошёлся всей нации. Как суровый приговор княжескому сословию читаются сегодня слова Казака:

"Жизнь одного только Хасая
Была нужна народу".

Лишь самый просвещённый из кумыкских аристократов - Хасай-Хан Уцмиев - до конца остался верен духу независимости и патриотизма, свойственному эпохе Солтан-Мута и Сурхай-Шаухала. Он понимал - истинный князь не может служить никому, кроме собственного народа. Иначе он не князь, а ничтожный холуй и жалкий отщепенец, марионетка в чужеземных руках. Именно поэтому против предложений о назначении X. Уцмиева приставом Кумыкского округа жёстко возражал князь Барятинский, видевший в нём угрозу для готовящейся ликвидации автономии кумыкских феодальных владений.

Как известно, Уцмиев, названный Йырчи Казаком "Древом веры", восстал против царской администрации, но следует подчеркнуть в первую очередь, что он поднял мятеж против образа жизни собственного сословия, подталкиваемого умелыми руками всевозможных приставов и советников из штаба наместника Кавказа к неминуемому духовному и физическому вырождению. То был бунт одиночки, такого же мятежного одиночки, каким был воспевший его Казак. Помимо трагически погибшего Хасай-Хана, в переломные 1860-е годы никто из аристократов ещё не созрел для того, чтобы жить в соответствии с его нравственным кредо: "Страдать и гибнуть как мученик за правду есть долг мужчины...". Гораздо легче было проигрывать в карты, проедать и пропивать имения и шарахаться от нужд и интересов собственных соплеменников, попутно презрительно обзывая их "азиатами" и "варварами". Потому и прошло в 1867 г. совершенно безболезненно для царской администрации упразднение национальной государственности кумыков.

Лишь десятилетия спустя по стопам Уцмиева пошло несколько других князей, видевших в своём титуле не повод и оправдание для спеси и безделья, а присягу на верное и бескорыстное служение своему народу. То были Ахмед-Хан и Рашид-Хан Каплановы и правнук Амалат-Бека Уллубий Буйнакский. Но они либо уже опоздали, либо, несмотря на чистые помыслы, были далёкими от реальной действительности утопистами и теоретиками. Наградой им стала пусть не победа но посмертная слава, столь разительно контрастирующая с убожеством большинства современных им князей, позабывших о долге перед родиной.

Народ, однажды брошенный своей элитой, к началу XX в. превратился в щепку на волнах политических катаклизмов, а после 1937 г на полстолетия впал или, точнее, насильственно был ввергнут в принудительную мыслительную спячку. За эти годы люди забыли не только о свободолюбивых традициях общинности, но даже о наличии в прошлом собственной национальной государственности.

И вот сегодня, пользуясь массовой амнезией и пассивностью кумыков, некоторые малообразованные представители дагестанской "жёлтой прессы" пытаются доказать, что вся земля на равнине якобы принадлежала только феодалам (в том числе и пришлым, например, Н. Гоцинскому и др.), а не широкой крестьянской массе. Тем самым отрицается само существование общины (джамията) у кумыков. В начале XX в. о традиции узденьской вольницы среди кумыков было ещё хорошо известно, и поэтому вышеупомянутый Али Гасанов в 1920-е годы утверждал, что "большинство кумыков составляло вольные общества". Под "вольными обществами" необходимо, на наш взгляд понимать такие крупные и экономически сильные сёла и их округи, как Башлы, Аксай, Тарки, Дженгутай, Казанище и другие, способные определять не только внутреннюю, но иногда как в 1615 г, и внешнюю политику своего государства.

Наши предки были свободными людьми, принимавшими самостоятельные решения и опиравшиеся в их проведении в жизнь на коллективное мнение общины. То была не борьба одиночек, а продиктованная вековым народным опытом политическая традиция, необходимость следовать которой была самоочевидна для всего общества. Как это не похоже на мифы о "восточном деспотизме" и "забитых крестьянах", столь милых сердцу последователям сталинской вульгарно-социологической школы в историографии, главной задачей деятельности которых являлось утверждение убожества и беспросветности дореволюционного прошлого в сравнении с эпохой "победившего социализма". Хочется верить, что наше общество созрело для того, чтобы избавиться от навязываемой долгие десятилетия привычки считать ложь правдой, а правду - ложью, ведь тому, кто искажает прошлое, гораздо легче обманывать, рассказывая о настоящем и будущем. Народу не с чем будет их сравнивать и самое главное - без знания своего исторического опыта люди, составляющие данный народ, забудут о тысячах нитей кровного и духовного родства, связывающих их между собой и делающих их народом, а не толпой людей, которым нет дела до проблем соплеменников. Такая толпа себялюбцев - идеал любого тоталитарного общества. Чтобы противостоять навязыванию извне подобных "общественных идеалов", нужно, наконец, обратиться к неискажённой правде первоисточников. Это нужно не только учёным, но всему национальному сообществу, ибо, как точно было подмечено Анатолием Коркмасовым в отношении внедряемых в людское сознание антиисторических фальсификаций: "Исторический процесс не терпит лжи. Он - сама природа и резко отрубает неугодные ей отрезки. Потому-то так короток путь сталинизма и фашизма. Продолжающие эти игры идут в тупик и к деградации науки и общества. Нечего удивляться тому, что так плохо там, где живут по фальшивым законам".


Опубликовано: газета "Ёлдаш/Времена", 27.02.2009

Размещено: 28.02.2009 | Просмотров: 4126 | Комментарии: 0

Комментарии на facebook

 

Комментарии

Пока комментариев нет.

Для комментирования на сайте следует авторизоваться.