Кумыкский мир

Культура, история, современность

Три истории из мира театра

Мне повезло в жизни: на своем пути я встретил многих замечательных людей – артистов, режиссеров, поэтов, писателей... Словом, людей творческих, высокоодаренных, блестяще образованных, интеллигентных, человечных... Был близко знаком с ними, имел возможность видеть их, общаться... Должен сказать, что это все незабываемые встречи, ярчайшие впечатления, драгоценные воспоминания... Особенно тесные знакомства были у меня в театральном мире, который я полюбил всей душой и черпал в его живой и творческой атмосфере новые импульсы для духовного роста, для движения вперед. Эти воспоминания, картины, эпизоды не отпускают меня: я вновь и вновь возвращаюсь к ним, заново переживаю их, осмысливаю, вникаю в их глубинную суть. И вот наступил момент, когда я почувствовал нестерпимое желание занести эти свои воспоминания на бумагу – захотелось придать им литературную форму и поделиться с читателем этими богатствами. Рассказать людям о тех замечательных творческих личностях, с которыми меня сводила судьба. Не знаю, как это у меня получится – хорошо ли, коряво... Это рассудит сам читатель.

Сегодня я предлагаю его вниманию цикл «Три истории из мира театра», из которого он узнает трогательные, поучительные, забавные эпизоды из жизни таких ярких звезд Кумыкского театра, как Барият Мурадова, Тажутдин Гаджиев и Гамид Рустамов. Цикл будет продолжен, так как эти эпизоды – далеко не единственные, что сохранила моя память из жизни театрального мира.

 

Барият Мурадова. Королевский ответ

ФотоНаш Кумыкский театр часто бывал на гастролях у сельских тружеников. Однажды, это было летом 1960 года, труппа отправилась в Хасавюртовский район. Это была удивительная поездка. Яркая, веселая, преисполненная радостью творческой отдачи и пылкой зрительской любви и успеха. Возможно, это состояние было естественным продолжением того крупного успеха, который наш театр добился в ходе Московской декады 1960 года. Великолепные, вдохновенные выступления наших артистов на этой декаде были отмечены не только щедрыми аплодисментами у зрителей и признанием театральных критиков. Многие из них были награждены государственными наградами и званиями, а Барият Мурадова, «королева сцены», «душа Дагестана», как про нее все говорили, стала народной артисткой СССР! Это был истинный триумф дагестанского искусства, и он буквально воодушевил нашу творческую общественность, дал сильные импульсы всем сферам жизни в Дагестане. Атмосфера праздника, возвышенных надежд и эмоций еще долго бродила в воздухе нашей столицы...

Но праздник праздником, а жизнь идет. Будни берут свое. И вот после столичного триумфа Кумыкский театр отправился к своему исконному зрителю – в Хасавюртовский район. Артисты, как это водится, «кочевали» из села в село, из одного сельского театра в другой... Встречали их везде с большой теплотой и вниманием. От званых обедов и ужинов не было отбоя. Принимать все эти бесчисленные приглашения было невозможно.

Ведь артист – он, как спортсмен, обязан соблюдать определенный режим, чтобы не потерять форму. Но отказаться удавалось не всегда. И вот на одном из таких званых обедов, который был устроен нашим артистам в Яхсае, произошел очень любопытный эпизод, связанный с нашей Барият Мурадовой.

На этой веселой яхсайской пирушке в этот раз был и наш крупнейший поэт и драматург Абдул-Вагаб Сулейманов, который очень любил артистическую среду, черпал в ней человеческую теплоту и творческие силы. Был там и главный режиссер театра – Гамид Алиевич Рустамов, который не брезговал бывать и на районных гастролях. В общем, как говорится, собралась «теплая» компания...

И эта компания расселась за огромным столом в большом дворе под раскидистым тутовником и весело отдыхала в свое удовольствие. Звучали тосты, шутки, юморные рассказы... Естественно, было много кумыкских песен, в том числе и старинных. Их бесподобно исполняла Барият, подыгрывая себе на гармошке. Веселье было в полном разгаре, когда во двор вдруг вошел совершенно незнакомый нам человек средних лет. Тут надо дать пояснения.

Мы не знали об этом, но, оказывается, в тот вечер в Яхсае, недалеко от двора, где отдыхали наши артисты, происходило похожее веселое мероприятие: там шла еврейская свадьба. В Яхсае, чтоб вы знали, еще с давних пор поселились еврейские семьи, которые довольно гармонично вписались в кумыкскую среду. Никаких трений между двумя нациями не бывало. Но и полного слияния, срастания тоже не было. Каждый жил сам по себе, не мешая другому, уважая обычаи и традиции соседа, помогая ему в случае нужды и обращаясь сам за помощью, попав в трудное положение.

Так вот глава одной из этих еврейских семей, которая, то ли женила сына, то ли выдавала дочь замуж, явился во двор, где весело обедали наши артисты, артисты Кумыкского театра.

По его облику было видно, что он принадлежит к еврейскому племени. А когда он заговорил, то его акцент подтвердил эти догадки. Вежливо поздоровавшись, произнеся в адрес наших театральных «звезд» разные утонченные пожелания и комплименты, он объяснил нам причину и цель своего визита. «Понимаете, – сказал он, – мы тут рядом празднуем свадьбу. Я женю своего сына...» Артисты наперебой стали поздравлять гостя. Он выразил благодарность легким поклоном и продолжал: «Мы услышали ваше веселье, и порадовались за вас, – тонко польстил он, – а как услышали дивный голос нашей Барият, то наша радость перешла в зависть...» Артисты засмеялись, крутя головой: гость был мастер подольститься и расположить к себе. Они с вниманием стали ждать продолжения речи соседа. «Прошу меня извинить, если я прервал ваше веселье, но мы, то есть я, моя семья и мои гости были бы весьма польщены и благодарны, если Барият спела бы и на нашей свадьбе... две-три песни». При этих словах на лице у Барият заиграли смешанные эмоции: она вроде бы растерялась, но вместе с тем была и польщена. Эта растерянность передалась и всем ее коллегам: артисты замерли, ожидая, что скажет в ответ их любимица Барият. Этих нескольких секунд хватило, чтобы она взяла себя в руки, преодолела свое замешательство. А когда она величественно и неторопливо поднялась, все узнали в ней прежнюю Барият: серьезную и вместе с тем слегка ироничную, никогда не расстающуюся с чувством юмора. И вот она поднялась, наспех одернула платье, бросила быстрый взгляд на своих коллег и сказала, отвесив гостю поклон: «Спасибо вам огромное за эти лестные слова в мой адрес, – при этом она еще раз наклонила голову. – Но я не смогу выполнить вашу просьбу: было бы некрасиво с моей стороны уйти на вашу свадьбу, оставив своих товарищей. Еще раз прошу меня извинить...» Гость заметно расстроился, но отказ был сделан в столь вежливой, столь грациозной форме, что он не осмелился продолжить свои уговоры. «Извините», – сказал он с грустной улыбкой, поклонился и – покинул наш двор.

Едва он вышел за порог, как веселье продолжилось: опять полились кумыкские песни, шутки, юмористически излагаемые воспоминания. Вскоре мы забыли про этот мимолетный визит. Однако спустя некоторое время он получил свое продолжение. Оказывается, хозяин соседней свадьбы, вернувшись, рассказал гостям о своей неудачной попытке заполучить в качестве певицы знаменитую Барият Мурадову. Все не на шутку расстроились, но готовы были смириться с этой потерей, как вдруг один из гостей свадьбы, заготовитель из Пятигорска, поднял руку, прося тишины. Он демонстративно сунул руку во внутренний карман своего пиджака, достал оттуда 5 тысяч рублей и, покрутив ими перед носом, заявил: «Вот аргумент, перед которым она не устоит, – сказал он высокомерно. – Сейчас она придет сюда как миленькая и споет нам свои чудесные кумыкские песни!» С этими словами гость двинулся в наш двор. Из-за шума мы даже не услышали, как этот человек оказался перед нашим столом. Барият в это время что-то обсуждала с соседом, энергично жестикулируя, и в пылу задела рукой подкравшегося сзади гостя. Все взоры обратились на него. Этот гость, однако, обошелся без долгих церемоний, которые проявил его предшественник. Он ограничился быстрым кивком головы и сразу перешел к делу. «Барият, – сказал он, держа на весу свои купюры, – я ваш давний и преданный поклонник...» – «Спасибо, дорогой, спасибо! – прервала его актриса. – Чем обязана таким вниманием?» – «Я являюсь гостем соседней еврейской свадьбы... Мой друг женит своего сына, и я ради такого случая приехал сюда из Пятигорска, где живу и работаю... заготовителем, – произнес он, сделав выразительную паузу. – Вот вам гонорар, – сказал он, кладя купюры на стол перед Барият, – прошу вас сделать честь нашей компании и исполнить несколько ваших божественных песен».

Вновь за нашим столом воцарилась тишина, вновь все уставились на Барият. Ответ мог быть самый непредсказуемый, так как настойчивость наших соседей в желании зазвать Барият на свою свадьбу граничила с нарушением приличий. Но наша Барият не подала виду: почтительно встав с места, она посмотрела на просителя со своей всегдашней милой улыбкой и, отчетливо чеканя слова, произнесла: «Я актриса Кумыкского театра, и на свадьбах не пою, тем более за деньги. Прошу извинить меня», – добавила она и села на свое место. Ошеломленный богач не знал, что сказать. «Да, да, я понимаю, – забормотал он, – это я должен извиниться перед вами. Простите. До свидания!» – и гость, наспех сунув свои деньги в карман, засеменил к выходу. Несколько секунд за столом царила тишина. Потом поднялся шум и гвалт: все выражали восхищение ответом Барият, в том числе и сидевший рядом с нею Гамид Рустамов. Обычно он не участвовал в таких мероприятиях своей труппы, но в этот раз он как-то оказался среди них. Он нежно обнял Барият за плечи и сказал, не скрывая своей гордости за нее: «Прекрасный ответ! Королевский... Другого я от тебя не ждал. А что удивляться, ведь ты – королева сцены! Ты – душа Дагестана, как тебя называют дагестанцы. Спасибо тебе, ты еще на одну ступень подняла авторитет нашего родного театра. Твоя жизнь вся без остатка посвящена ему, ты свято служишь высшему из всех искусств – театру. Не найдется ни одного человека в Дагестане, да и во всей России, который бы усомнился в этом. Друзья, – торжественно обратился он к восхищенно молчавшим коллегам актрисы, – выпьем же за Барият! За великую Барият».

Все тотчас шумно повставали со стульев. Плечи распрямились. Лица сияли. Раздались аплодисменты и пылкие признания, после чего все осушили свои бокалы до дна. В том числе и сама Барият.

Веселье продолжалось допоздна. Но депутатов от еврейской свадьбы больше не было.

фото

 

Тажутдин Гаджиев. Подвиг артиста

фотоЭта история произошла в нашей Махачкале, но косвенно связана с блокадным Ленинградом, с тем периодом в истории этого города-героя, когда он (с 8 сентября 1941 года по 27 января 1943 года) находился в окружении фашистских войск.

С августа 1942 года по март 1943-го в доме у известного кумыкского артиста Тажутдина Гаджиева, первого исполнителя роли Владимира Ильича Ленина на дагестанской сцене, жил молодой русский солдат. Звали его Андрей. К сожалению, фамилии я не знаю, а спросить, уточнить это сегодня уже не у кого...

Хотя был разгар войны, но артистическая жизнь в Стране гор не прекращалась. Одним из проявлений ее стало создание по инициативе Гамида Алиевича Рустамова концертной группы из артистов Кумыкского театра – для выступлений перед военнослужащими в госпиталях, на передовой и т.п. Вот как вспоминает об этом времени наша знаменитая Барият Мурадова, любимица кумыкского народа:

«Гастроли – это обычное дело для артистов театра... Они не прекращались и в дни Великой Отечественной войны. Даже в тот период, когда война вплотную подошла к Северному Кавказу. В свободное от спектаклей время мы часто выезжали на передовую и там – перед боем или во время привала наших солдат – выступали перед ними: пели песни, частушки, читали патриотические стихи... Выступали мы и в госпиталях Махачкалы и в других городах – перед ранеными солдатами. Хорошо помню случай, когда мы с Гамидом Алиевичем, Тажутдином Гаджиевым, Хайбат Магомедовой и Еленой Легоменди как-то прибыли в госпиталь – для выступления перед ранеными солдатами. Госпиталь этот располагался в помещении кинотеатра «Комсомолец», он и теперь стоит на месте, на улице Ленина, рядом с современным зданием Русского театра...

Это было непростое задание – выступать перед ранеными. Тяжело было смотреть на этих несчастных, измученных болезнью и тяготами войны людей... Мы старались своими выступлениями хоть на какое-то время облегчить их физические страдания и успокоить душевную боль. Вообще я должна признаться, что самое ужасное из того, что мне приходилось видеть в своей жизни, – это госпиталь для раненых, это вид обессиленных, страдающих от нестерпимой боли солдат. Особенно нам было жалко молодых парней, искалеченных, обезображенных, израненных этой беспощадной войной. Глядя на них, было очень трудно сдержать слезы сострадания, но мы не имели права плакать, находясь рядом с ними. Наоборот, мы должны были поддержать в них бодрое настроение, внушить им оптимизм и надежду на доброе будущее. Нам, женщинам, было особенно трудно сдерживать свои чувства, но после выступления, возвращаясь домой или в театр, мы уж давали волю своим слезам. Понятно, что выступали мы от души, выкладываясь полностью, на все сто! И нам бывало очень радостно, когда наше искусство доставляло этим несчастным хоть какое-то облегчение, приносило радость, вызывало улыбку...

Вот и в этот раз мы также выступили с полной отдачей, поработали на совесть. Их благодарные улыбки, комплименты и аплодисменты доставили нам истинное удовлетворение. Поблагодарив наших солдат за их героизм и стойкость, пожелав им скорейшего выздоровления, мы стали прощаться, собираясь уходить.

Главврачом в этом госпитале была очень миловидная русская женщина. Она тепло благодарила нас, искренне пожимая нам руки... Наше прощание еще продолжалось, когда в палату вдруг вбежала медсестра. Главврач встревожено посмотрела на нее, словно спрашивала: «Ну, как там, что?» Медсестра, с трудом сдерживая волнение, полушепотом сказала ей несколько слов, которые расслышали и мы: «Андрей спасен... Но операция была очень тяжелая». Главврач быстро вышла вслед за медсестрой из палаты. Она отсутствовала недолго, минут 5-10. Вернувшись к нам, она извинилась за то, что ей пришлось нас покинуть. Мы спросили ее, что произошло, не можем ли мы ей быть чем-нибудь полезны? И тут она рассказала нам, что к ним в госпиталь поступил совсем молодой солдат по имени Андрей. Он родом из Ленинграда. Но воевал здесь, на Кавказе, где в одном из боев потерял ногу и руку. «Мы сделали все, что могли, – добавила она с болью в голосе. – Его жизнь сейчас уже вне опасности. Но бедняга так потрясен тем, что с ним произошло, что готов добровольно уйти из жизни. Все повторяет: «Кому я такой нужен – без руки, без ноги?!»

Мать солдата находится в Ленинграде, она бы, может, и приехала за сыном, да не может – город в блокаде. Отец парня погиб на фронте. В общем, он, как говорят, один-одинешенек на свете», – заключила свой рассказ главврач.

Страшная история. Она буквально перевернула наши души. Мы едва сдерживали слезы. Прощаясь, мы обняли главврача, пожелали выздоровления раненым и ушли домой.

История этого Андрея не выходила у меня из головы, из души. Я все думала: как, чем ему помочь?! Что сделать для облегчения его участи?! Утром я узнала, что эта мысль мучила не только меня: оказалось, что наш Тажутдин Гаджиев, посоветовавшись с Гамидом Алиевичем, решил взять этого солдата в свой дом, поселить его в своей семье, чтобы ему было легче переносить свои физические и нравственные страдания.

Оба, Тажутдин Гаджиев и Гамид Алиевич, пошли утром же в госпиталь, где выступали накануне, и обратились к главврачу с этим предложением. Та сначала и слушать ничего не хотела об этом, но потом им удалось убедить ее, что это самый лучший выход для Андрея в данной ситуации. И она согласилась. Однако ее согласия было недостаточно – нужно было еще обратиться к начальнику госпиталя. С ним предстояли еще более сложные переговоры. Но тут свою роль сыграл дипломатический талант Гамида Алиевича. Перед его обаянием начальник устоять не смог, и в тот же день Андрей поселился в доме Тажутдина Гаджиева.

Он жил у него с августа 1942 по март 1943-го, когда Ленинград был освобожден от блокады. Где-то в 20 числах марта этого года в Махачкалу из Ленинграда приехала мама Андрея. Словно извиняясь за некоторую заминку, рассказала своим благодетелям, что она по профессии врач, что после снятия блокады в городе было очень много раненых и больных и ей по долгу своей профессии и чисто по-человечески никак нельзя было бросить всех их и выехать за сыном. Врачи в то суровое время приравнивались к военным и спрос с них был очень строгий. Но семья Тажутдина успокоила женщину, мол, ничего, не беспокойтесь, мы тоже выполняли свой долг, разве не этот солдат, потерявший ногу и руку, и сотни тысяч других, подобных ему героев спасли нас от беспощадного и страшного врага?!

Стоит вкратце рассказать, как состоялась встреча матери и сына. Андрей писал ей все время, пока жил у Тажутдина Гаджиева, так что она была в курсе, кто он, этот человек, взявший ее сына в свой дом, как ему в этом доме живется и т.д. Мать Андрея, как только поезд прибыл на махачкалинский вокзал, буквально спрыгнула с подножки и чуть не бегом, помчалась в театр – она знала, что застанет там благодетеля своего сына. В это время в театре шла репетиция. Дежурный, дождавшись перерыва, подошел к Гамиду Алиевичу и тихо шепнул ему, что его спрашивает какая-то русская женщина. Он фазу же понял, кто это, и велел поскорее позвать Тажутдина Гаджиева. Как только тот появился из-за кулис, Гамид Алиевич, указывая на артиста, громко произнес, обращаясь к гостье: «Вот он!» Женщина слегка замешкалась, а потом буквально бросилась к Тажутдину, обняла его крепко и припала к плечу. Она тряслась от рыданий: «Спасибо вам... спасибо вам за вашу доброту... за вашу человечность...» – твердила она сквозь рыдания. Артисты, ставшие свидетелями этой сцены, были поражены. Дело в том, что никто, кроме нас троих, не знал о том, что совершил наш Тажутдин Гаджиев. Сам Тажутдин был сильно смущен и растерянно вертел головой. Наконец Гамид Алиевич, видя его состояние, сказал: «Ну, ладно, я отпускаю тебя с репетиции... иди, проводи гостью домой, дай ей возможность увидеть свое любимое чадо...» И Тажутдин с матерью Андрея ушли к нему домой. Как происходила встреча матери и сына – мы не видели, но можно догадаться, что это были самые трогательные минуты в жизни наших героев.

Мама Андрея не могла откладывать отъезд, и они уехали из Махачкалы на следующий же день. Мы провожали их всем театром. Тажутдин долго шел за отходящим поездом и тихо махал Андрею и его маме рукой. Он стоял к нам спиной, и поэтому мы не видели его лица, не знаем, смог ли он сдержать слезы. Но у большинства артистов, особенно у женщин, слезы так и катились по щекам.

Вот так наш талантливый и самый немногословный актер совершил поступок, который без преувеличения можно назвать словом «подвиг».

Встречались ли эти люди после войны еще раз – мне неизвестно. Знаю только, что они долго переписывались и делились друг с другом своей радостью и горем. Их переписку оборвала смерть Тажутдина Гаджиева, который, как истинный артист, умер практически на сцене. Это было осенью 1975 года. Кумыкский театр ставил пьесу Абдул-Вагаба Сулейманова «Свадьба на войне». Занавес должен вот-вот открыться. И вдруг артисту стало плохо – это был острый сердечный приступ. Он прилег на диван. Все обступили его, не зная, чем ему помочь. Он что-то шептал невнятно, кивая в сторону вешалки, но никто не понял его жеста. Только потом стало известно, что, оказывается, в кармане его пиджака, висевшего на этой вешалке, лежали таблетки... Увы, никто его не понял. Конечно, сразу же позвонили в «Скорую». Но пока та добралась до театра – артист уже скончался. Спектакль был отменен. Об этом сообщил зрителям помощник режиссера Мухтар Алиев. Сделав свое сообщение, он предложил всем обратиться в кассу и получить назад свои деньги. Однако, как я выяснил утром у кассира, не было ни одного человека, который бы подошел с просьбой вернуть стоимость билета. У благородного артиста не может быть неблагородного зрителя...»

Как видим, Тажутдин Гаджиев, как артист, как творческая личность, был востребован до последней минуты своей жизни.

Да, такой смерти можно только позавидовать...

фото

 

Гамид Рустамов. Пунктуальность и академизм

ФотоШел октябрь 1986 года. В Союзе писателей Дагестана намечалось обсуждение состояния нашей драматургии, предстояло установить срок проведения семинара молодых драматургов. Участники правления Союза писателей – видные дагестанские писатели, поэты, драматурги – потихоньку стали собираться на это важное мероприятие. Камал Абуков, Магомед-Солтан Яхьяев и ваш покорный слуга стояли на улице Буйнакского, на этом Арбате нашего города, прямо у входа в здание Союза писателей. Приходящие, кто кивал издали, кто подходил и пожимал нам руки и поднимался наверх, в кабинет Расула Гамзатова, где должно было проходить правление.

Был удивительно мягкий, солнечный осенний день: по-кумыкски – яйна-гюз, а по-русски - бабье лето. Улица, наполненная нежным, чистым, ароматным морским воздухом, источала какое-то волшебство надежд и ожиданий...

Шло время. Писатели продолжали собираться. Вскоре на своей служебной машине подъехал и сам Расул Гамзатов. Поздоровавшись со всеми нами, он обратился к Камалу Абукову: «Камал Ибрагимович, приглашенные все явились?»

– «Почти все, Расул Гамзатович», – ответил Камал Абуков.

– «Почти? – переспросил Гамзатов. – Кто же отсутствует?»

– «Отсутствует Гамид Алиевич Рустамов», – ответил Абуков, глядя по сторонам в поисках запаздывающего драматурга и режиссера.

– «Рустамов?! – озабоченно воскликнул Расул Гамзатов. – Выясните, в чем дело, почему его нет... Как можно обсуждать вопросы драматургии без Рустамова?! Это же невозможное дело».

И, обсуждая эту тему, они все втроем вошли в здание Союза писателей. Я остался на улице.

Было приятно находиться на воздухе – так он был тёпл и ароматен. Даже голоса прохожих и шум проезжающих машин не могли помешать моему удовольствию.

Но, постояв немного, насладившись свежестью и красотой ясного осеннего утра, я пошел через арку в парк – прогуляться. Вдруг вижу – прямо навстречу мне идет Гамид Рустамов. Поравнявшись, я почтительно поздоровался с ним и сообщил в шутливой форме, мол, в Союзе писателей переполох, все ищут Гамида Рустамова, почему он опаздывает! «Мой юный друг, – сказал мне Гамид Алиевич с доброй улыбкой, – я никогда не опаздываю. Неужели они забыли мою пунктуальность. Еще есть несколько минут, – сказал он, бросив взгляд на часы, – их мне вполне хватит, чтобы вовремя успеть на это заседание». Пожелав мне приятной прогулки, наш патриарх, основатель нашего театрального искусства, – спокойный, мудрый, величественный – двинулся к зданию Союза писателей.

Да, действительно, Гамид Алиевич был человеком необычайно пунктуальным и обязательным. Он обладал академическими знаниями в области культуры, театра и искусства. Его советы, подсказки были на вес золота: мудры и поучительны. Гамид Алиевич был той личностью, которая создавала благоприятную, умную, серьезную атмосферу в театре и в искусстве нашей республики в целом. Со слов Камала Ибрагимовича я знаю, что Расул Гамзатов в беседах называл Рустамова «великим человеком», «живым классиком». Нередко бывали случаи, когда в московских, ленинградских театрах ставили национальные пьесы, и при возникновении каких-нибудь вопросов, неясностей – всегда звонили Гамиду Рустамову. Советовались с ним как со знатоком национальной культуры, истории и драматургии.

Это было одним из проявлений того признания, которым он пользовался в стране. И он им очень дорожил.


Опубликовано: газета «Ёлдаш/Времена» 6, 13 и 20 декабря 2013 г.

Размещено: 30.12.2013 | Просмотров: 2483 | Комментарии: 0

Комментарии на facebook

 

Комментарии

Пока комментариев нет.

Для комментирования на сайте следует авторизоваться.