Кумыкский мир

Культура, история, современность

  • Юсуфов Расим Фараджуллаевич

Где происходит действие «Бэлы» Лермонтова?

(фрагмент статьи «Лермонтов и Дагестан», 1964 г.)

[…]

обложка…Переход Лермонтова к реалистическому изображению дагестанской действительности особенно ярко проявляется в главе «Бэла» знаменитого романа «Герой нашего времени».

Ираклий Андронников заметил, что действие «Бэлы» происходит в крепости Каменный Брод. Максим Максимович, рассказывая историю своего знакомства с Печориным, не называет крепости, где он служил. Но ее легко узнать по подробностям рассказа.

Вслушаемся внимательно в рассказ Максима Максимовича. Максим Максимович вспоминает, что он «тогда стоял в крепости за Тереком с ротой…» Это подтверждается и другой деталью, тонко подмеченной Андронниковым из рассказа Максим Максимовича, – Печорин отправлял «нарочного в Кизляр за покупками».

Крепостью за Тереком могли быть укрепления Каменный Брод, Умахан-Юрт, Герзель-аул, Амир-Аджи-Юрт. Крепость, в которой служил Печорин и Максим Максимович, расположена на берегу речки (на ее берегу сидела Бэла, когда ее подстерег Казбич), есть все основания считать, что это Каменнный Брод, располагавшийся на реке Аксай, неподалеку от нового Аксая. И аул, в который едут Печорин и Максим Максимович, как указано в рассказе, расположен в шести километрах от крепости.

И описание окрестностей крепости соответствует этим местам. «Крепость наша стояла на высоком месте, и вид был с вала прекрасный: с одной стороны широкая поляна, изрытая несколькими балками, оканчивалась лесом, который тянулся до самого хребта гор; кое-где на ней дымились аулы, ходили табуны; с другой – бежала мелкая речка, и к ней примыкал частый кустарник, покрывший кремнистые возвышенности, которые соединялись с главной цепью Кавказа».

Типичный пейзаж этих мест: леса теперь сильно поредели и почти не сохранились, но с аулов, как и во времена Печорина, видны хребты гор; остались мелкие речки и частые кустарники, покрывающие возвышенности до главной цепи Кавказа. Таким образом, можно с уверенностью сказать, что крепость, где разыгралась драма Бэлы, расположена на кумыкской плоскости, за Тереком. Рядом аулы Умахан-Юрт, Бата-Юрт, Байрам-аул, старый и новый Аксай, Амир-Аджи-Юрт. Укрепления часто с теми же названиями расположены рядом с этими аулами, как две капли воды, похожими друг на друга.

Многое в истории Дагестана и завоевания Кавказа связано с этими местами. Здесь проходили войска Петра I и Зубова, шамхал Тарковский и кумыкские князья в XVI веке первыми принимали подданство России. В этих местах гулял с джигитами Бей-Булат Таймазов, заложил укрепления Ермолов, действовали Кази-Магомед, Гамзат-бек. В Аксай приезжал Грибоедов, в Герзель-ауле были убиты генералы Лисаневич и Греков. Здесь бывали Шишков и Полежаев.

Уже много десятилетий кумыкская плоскость считалась мирной землей, и горцев близлежащих за Тереком аулов называли «мирными». С давних времен здесь сложился и своеобразный уклад жизни, обусловленный близким соседством гор и присутствием русских войск. Русские и горцы вступали здесь в непосредственные отношения. Завязывалась дружба, становились кунаками, ездили в гости друг к другу. В дни базара шла оживленная торговля, солдаты свободно разгуливали по базару в дни праздников, ночевали у кунаков, перенимали обычаи и нравы местного населения, учились местному языку. Отсюда, через кумыкские аулы, дальше в горы распространялись изделия русской промышленности и шло культурное влияние. Но в этих же аулах находили приют абреки, горские отряды, совершавшие набеги на Терек, на станицы казаков и Кизляр, на эти же аулы обрушивались первые удары карательных экспедиций.

Мирные аулы первыми чувствовали, как своеобразные барометры, малейшие изменения в политике и соотношении сил. Они кишели горскими разведчиками, жители их передавали сведения о скоплениях и передвижении войск. Жизнь била ключом и нередко, как это было во времена Ермолова, выплескивалась из берегов. Аулы переходили на сторону восставших горцев, восставали против шамхала Тарковского.

Максим Максимович очень точен, называя соседнего князя «мирным». Именно кумыкские князья считались мирными. Аулы снабжали крепости и гарнизоны продовольствием. Горцы приглашали на праздники, на свадьбы русских офицеров и солдат, своих кунаков. И вполне естественно, что звать Печорина и Максима Максимовича на свадьбу старшей дочери «приезжает сам старый князь». Печорин и Максим Максимович «с ним кунаки». Сердечность этой дружбы выражена в рассуждении Максима Максимовича, будто оправдывающего эту дружбу, которой как будто нет объяснения, – «так нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин», – замечательно отражающем общительный характер простого русского человека, немного стесняющегося своей сердечности и общительности.

Максим Максимович называет князя татарином, а татарами в то время на Кавказе называли только кумыков и азербайджанцев. Это еще раз подтверждает, что аул, куда направились Печорин и Максим Максимович, кумыкский.

Горцы часто бывали в русских крепостях. Здесь они перенимали культуру. Все здесь было интересно: и техника и уровень незнакомой бытовой культуры. Конечно, такой привилегией пользовалась прежде всего местная знать, сыновья князей и беков. Такого рода отношения поддерживались и в интересах политики. Нередко завязывалась сердечная дружба, как между Аммалатом и Верховским. Вот и Азамат частый гость в крепости. Максим Максимович рассказывает о сыне князя: «Сынишка его, мальчик лет пятнадцати, повадился к нам ездить: всякий день бывало то за тем, то за другим. И уж точно, избаловали мы его с Григорьем Александровичем».

Прежде всего эти отношения завязывались между бывалыми «кавказцами» или такими образованными людьми, как Григорий Александрович, которые, хотя и впервые на Кавказе, но много читали о нем и знают его по книгам. Очень точно эту особенность взаимоотношений между горцем и русским человеком Лермонтов описывает в первом физиологическом очерке о Кавказе «Кавказец».

В его зарисовках глубокий психологизм, тонкая наблюдательность, раскрывающая характер дружбы, основанной на полном знании всего уклада, нравов и обычаев жизни горца, поэтических преданий и даже языка. Мирные отношения между «кавказцем» и горцем характеризует и такая деталь – черкеска, «сшита ему в подарок какой-нибудь дикой княгиней». У кавказца есть приятели – «уздени», с которыми он готов целый день толковать о дрянной лошади и ржавой винтовке. Кстати, в 40-е годы тонкая осведомленность становится типичной чертой «кавказца», и Лермонтов отразил ее в своем очерке «Кавказец», заметив, что подлинный «кавказец» непременно обзаводится изделиями дагестанских мастеров – андийской буркой и настоящим базалаем.

Благодаря этой дружбе, Печорин и Максим Максимович отправляются в аул. В доме князя их «приняли со всеми почестями и повели в кунацкую».

Такие же дружеские отношения между Максимом Максимовичем и его кунаком Казбичем. Казбич частенько бывает крепости, пригоняет десяток-другой баранов, конечно, ворованных, привязав коня, не применет заглянуть к Максиму Максимовичу, который хотя и знает, что он абрек, разбойник, а все-таки кунак и потчует его чаем.

В сношениях крепостей с «мирными» аулами вырабатывалась своя философия терпимости. Казбич – фигура очень типичная для мирного аула. Абреки зачастую кормились у крепостей. Угоняя скот из соседних аулов, они продавали его в крепости, принимали участие в набегах на Терек. «Подозрений на Казбича было много, хоть он ни в какой шалости не был замечен. Говорили про него, что он любит таскаться за Кубань с абреками…», — рассказывает Максим Максимович.

Рассказ самого Казбича о Карагёзе – один из эпизодов той своеобразной жизни не то «мирного», не то немирного горца, абрека, ездившего «отбивать русские табуны».

То, что перед нами картины жизни кумыкской плоскости, подтверждает и описание свадьбы. «Бедный старичишка бренчит на трехструнной… забыл как по-ихнему… ну, да вроде нашей балалайки. Девки и молодые ребята становятся в две шеренги, одна против другой, хлопают в ладоши и поют. Вот выходит одна девка и один мужчина на середину, и начинают говорить друг другу стихи нараспев, что попало, а остальные подхватывают хором».

И не нужно быть искушенным во всех тонкостях этнографии и поэзии дагестанских народов, чтобы понять, что перед нами описание игровых песен, типичный «сюйдум-таяк», своего рода поэтическое состязание между юношей и девушкой, в особенности широко бытующее у кумыков.

Язык, на котором разговаривают герои, характеризует социально-исторически, этнографически этот своеобразный уголок Дагестана. Печорин нанял для Бэлы духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею и поможет ей свыкнуться с новым положением. И родной язык Бэлы татарский, как тогда принято было называть кумыкский, и который Максим Максимович, при его тонком знании Кавказа, отличает от языка закавказских татарок (он предупреждает Печорина, что Бэла «совсем не то, что грузинки или закавказские татарки»). Рассказывая своему собеседнику об Азамате, Максим Максимович вспоминает слова, которые он неоднократно говаривал Азамату. Сначала он произносит их по-русски: «Эй, Азамат, не сносить тебе головы, – говорил я ему». Затем он переводит фразу на местный язык: «Яман будет твоя башка!» Слова «яман» (плохой) и «башка» (баш – голова) – тюркско-кумыкские, и вся фраза звучит как перевод с кумыкского. Но может быть это случайность? Поражает строгая «выдержанность» этого штриха, раскрывающего социальную типичность бытового явления.

Максим Максимович, рассказывая о своей лошади, вспоминает слова, которые говорили ему кабардинцы, поглядывая на его лошадь: «Якши тхе, чек якши!». Фраза звучит на кумыкском языке. Кабардинцы, чтобы быть понятными старому кавказскому служаке, произносят похвалу на кумыкском языке. Кабардинский язык Максим Максимович мог не знать, но как старый «кавказец» он должен знать немного по-татарски, бывшим общеупотребительным языком на Северном Кавказе. И кабардинцы знают эту черту «кавказца». На кумыкско-тюркском языке отвечает и Казбич Азамату на его горячие мольбы отдать ему Карагёза.

«Йок, не хочу – отвечал равнодушно Казбич («йок» – по-кумыкски «нет»). И если Казбич отвечает Азамату по-кумыкски, то, вероятно, на этом языке происходила беседа между ними, Казбич отвечает равнодушно, как бы автоматически, на том же языке. Это подтверждается и тем, что их подслушивает (и понимает) Максим Максимович. Разговаривая они на другом языке, Максим Максимович мог и не узнать содержания беседы. И кличка коня Казбича – «Карагёз» – означает на кумыкско-тюркском «черноглазый». На кумыкском языке звучит и фраза, которую в гневе бросил Казбич Максиму Максимовичу, когда услышал топот копыт своего коня. «Нет! Урус яман, яман, – заревел он и опрометью бросился вон, как дикий барс».

Казбич в гневе, он хочет выразить свое возмущение кунаку и выражает его на языке, на котором, быть может, привык изъясняться со своим приятелем. Рассказ Максима Максимовича воспроизводит отдельные фразы – слова – в этом огромный художественный такт Лермонтова, ведь «кавказец» Максим Максимович не то, чтобы хорошо знает язык, а легонько маракует по-татарски.

И аул, куда отправились Печорин и Максим Максимович, кумыкский – Аксай. Кумыкский язык действительно был общеупотребительным в этом уголке Кавказа.

Но в повести есть один факт, который как будто противоречит нашим предположениям. Печорин называет Бэлу «черкешенкой», и женщин аула, куда они приехали на свадьбу, «черкешенками». «В ауле множество собак встретило нас громким лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в лицо, были далеко не красавицы. «Я имел гораздо лучшее мнение о черкешенках», – сказал мне Григорий Александрович».

Бэла для Печорина – черкешенка, и это понятно. Печорин впервые на Кавказе, он только что из России и знает Кавказ – по книгам, по «Кавказскому пленнику». Пройдет время, и он глубже узнает Кавказ, но сейчас все горцы для него – черкесы, а девушки – черкешенки. Это характерная черта поколения 30-х годов, черпавшего романтику из произведений Пушкина, повестей Марлинского[1].

Гораздо труднее понять, почему Максим Максимович упорно называет Бэлу черкешенкой. Но и этому есть объяснение. Максим Максимович тут прибегает к общеупотребительному слову, он называет ее так на языке Печорина, для того, чтобы быть понятнее своему собеседнику, автору «Героя нашего времени».

Общение с русскими вторгается во все области жизни мирных горцев, даже в область поэзии, и то, что было совершенно невозможным несколько десятилетий назад, теперь становится возможным. Вот и Бэла пропела куплеты Печорину, русскому гостю на свадьбе.

«…и вот к нему подошла меньшая дочь хозяина, девушка лет шестнадцати, и пропела ему… как бы сказать?.. вроде комплимента.

…Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кафтаны на них серебром выложены, а молодой русский офицер стройнее их, и галуны на нем золотые. Он как тополь между ними; только не расти, не цвесть ему в нашем саду».

Песня Бэлы передает аромат горской поэзии, ее образный строй и стиль, – наивна поэтизация красоты русского офицера, особенно это упоминание золотых галунов и сравнение со стройностью тополя, передающие какую-то особенную наивную прелесть и изящество еще не сознающего зарождающегося в себе чувства.

Слова Бэлы, самый их поэтический строй и даже ритм в передаче Максима Максимовича, сохраняют близость к особенно наглядно демонстрирующему поэтичность народного быта кумыкскому «сюйдум-таяку»[2], своеобразному поэтическому состязанию между юношей и девушкой, в котором резвый, бойкий, насмешливый ум девушки нередко выходил победителем.

У Лермонтова все это смягчено поэзией, духовной грацией и мягкостью характера Бэлы.

рисНовые веяния вторгаются не только в обычаи, но и в чувства людей. История Бэлы и Печорина продолжение истории Черкешенки и Пленника. Перекличка тут несомненна. Только теперь история Черкешенки изображена в глубоко типичных характерах и столь же типических обстоятельствах. Лермонтов психологически исследует эту историко-бытовую коллизию, раскрывая ее закономерный исход.

Самая возможность любви Бэлы к Печорину – следствие тех отношений, которые сложились в этой части Дагестана между горцами и русскими.

В истории Бэлы мы привыкли говорить об освещении проблемы цивилизации и природы. Спор решается отрицанием наивного начала в печальной гибели Бэлы, в жизнь которой вторгается сама история, несущая вместе с прогрессом и зло, кроющееся в самом характере цивилизации. Но история Бэлы – и рассказ о рождении «я» выделяющейся из феодальной зависимости личности, которая уже не довольствуется прежним, малым и сознательно стремится к осуществлению своего человеческого предназначения и достоинства.

Это стремление уже жило в Бэле как стремление ее натуры, особенность ее характера, и встреча с Печориным, в котором она инстинктом своей необычайно цельной натуры почувствовала необыкновенного человека, послужила толчком тому процессу ее духовного развития, в результате которого она открыла Печорина, по-прежнему воспринимая его непосредственно, – духовного родства между ними еще не может быть – но и пришла к открытию нового бога, кроме обычая, власти отца, авторитета брата и старших, открытию в себе нового бога, личности и человека. Большая часть индивидуальности Бэлы находится по-прежнему еще в плену морали феодального бытия, под властью патриархального обычая. Но Бэла, полюбила Печорина, и тот культ, которым она окружает, ревниво оберегая, свое чувство, та цельность, с которой она отдается Печорину, это очень мягкое, очень робкое, но и горделивое утверждение своего «я», хотя и выраженное в наивном утверждении, что она дочь князя, а не раба. Это первая и полусознательно выраженная форма обособления, выделения личности, ее выламывания из патриархального бытия, эмансипации от норм средневековой морали, и Бэла такая же наполовину обозначившаяся личность, обрисовавшаяся в европейском смысле индивидуальность, как и Тазит Пушкина, отказавшийся грабить и восставший тем самым против морали отца, а, следовательно, и своего общества.

Лермонтов вслед за Пушкиным обращается к изображению тех глубинных нравственно-психологических процессов, которые происходят в жизни горского общества и которые сопровождают так называемые горские революции. И целеустремленное участие Измаил-бея в национально-освободительной борьбе, и одухотворенная причастность к исторически новым формам быта, складывающегося на присоединенном к России Кавказе, Бэлы показывают, что человек становится индивидуальностью в борьбе.

Пушкин и Лермонтов открыли в действительности Кавказа те исторические изменения, которые свидетельствовали, что и Кавказ в своем социально-историческом развитии шел навстречу новому веку, новому времени. Это самый первоначальный процесс, еще только полуобозначившийся, но уже неумолимо меняющий и переделывающий психологию горца в его борьбе за себя против феодала и царизма. История готовила почву для приобщения Кавказа к современному прогрессу, к органическому и естественному присоединению пародов Кавказа к передовой России. Как художники они увидели больше, чем их современники – авторы исторических статей и бесчисленных поэм о Кавказе, архаизировавшие горца, натуру естественного человека. Они показали не только способность горца к восприятию новой культуры, его тягу к ней, но и процесс, подготавливающий это восприятие исторически в самом горском обществе – разрушение старой морали и рождение нового человеческого сознания, и только жестокая эксплуатация со стороны местной знати, поддерживаемая бесчеловечной, изуверской колониальной политикой самодержавия, развязавшего войну, помешала этому, накапливая злобу и вызывая слезы ненависти в свободолюбивом горце.

Веротерпимость Бэлы тоже идет от новых веяний. Бэла полюбила христианина, и перед смертью, вместо того, чтобы просить прощения у бога, ей приходят в голову греховные, земные мысли – она жалеет, что на том свете ее душа никогда не встретится с душою Григория Александровича. Предложение Максима Максимовича креститься Бэла выслушала спокойно и, наконец, ответила, что умрет в той вере, в какой родилась.

В истории Бэлы прозвучал мотив трагических противоречий общественной жизни Дагестана, именно его определенной части – Кумыкской плоскости, которую Лермонтов изобразил в картинах глубокого реализма с типическими характерами и в столь же типических обстоятельствах.

[…]

 

Примечания

[1] Зиссерман. Отрывки из моих воспоминаний. Русский вестник, 1876 № 3, стр. 52; В. Л. Марков. Воспоминания уланского корнета. Наблюдатель, 1895, № 10, стр. 229.

[2] «Поэзия народов Дагестана», т. I, М., 1960, стр. 170-177.

Девушка:
«Все гляжу я на парней,
Выбираю поумней,
Я – парча, меня оценит
Тот, кто понимает в ней».

Или вот еще куплет из той же песни:

Девушка:
«Мерзнет человек родной
Потеплей его укрой!
На прощанье дай мне руку.
Уезжаю, сокол мой».


Опубликовано: Ученые записки ИИЯЛ ДагФАН СССР, том XII (серия филологическая), Махачкала, 1964 г., с.107-146.

Об авторе: Юсуфов Расим Фараджуллаевич - профессор, доктор филологических наук, сотрудник отдела литературы РАН (г. Москва)

Размещено: 28.09.2013 | Просмотров: 5594 | Комментарии: 0

Комментарии на facebook

 

Комментарии

Пока комментариев нет.

Для комментирования на сайте следует авторизоваться.